Лагпункт, на который я должен был попасть, был расположен относительно недалеко, и обычно поезд шёл туда часа четыре, но мы в нашем этапном вагоне простояли день и часть ночи на запасных путях и тронулись только часа в 4 утра. Ночью мы познакомились с Озерлагским конвоем, о котором слышали много дурного. Знакомство заключалось в том, что начальник конвоя отобрал у всех имевшиеся у них деревянные чемоданы, вывалил все вещи на пол вагона. Чемоданы тут же ломались конвоирами в щепы. В почти тёмном вагоне люди подбирали своё барахло и, тихо ругаясь, старались запихнуть его в рубашки, кальсоны и т. д. На моё счастье, чемодана у меня не было, а имевшиеся у меня одеяло и подушка, которыми я дорожил, помещались у меня в мешке из-под картофеля.
Поезд остановился не на полустанке, а прямо против лагпункта, куда мы ехали. Это был 052‑й лагпункт 2‑го отделения Озерлага. По внешнему виду он производил впечатление укреплённого поселения XVI столетия. Расположенный на высоком холме и обнесённый четырёхметровым тыном, из-за которого виднелись крытые дранкой крыши и выбеленные верхушки бараков и труб, он выглядел даже уютно. Не менее уютное впечатление произвёл на нас вышедший нас встречать начальник лагпункта, майор Тарасюк, четырёхугольный человек, сильно хромавший на одну ногу и опиравшийся на длинную жердь вроде посоха. Он возглавил нашу процессию, и мы пошли к месту нашего нового назначения.
Но все эти идиллические впечатления рассеялись, как только мы попали в зону. Дело в том, что этот лагпункт был, так сказать, только на бумаге новый, фактически же зона с парой полуразвалившихся бараков уже несколько лет служила в летние месяцы местопребыванием женских бригад, приезжавших сюда сажать и убирать овощи для Озерлагского совхоза. В бараках не было даже печей, нары были сделаны на скорую руку из жердей и напоминали скелет кита. Матрасов не было. В столовом зале не было ни пола, ни столов, ни скамеек. Лагпункт был с двух сторон окружён на несколько километров горелым лесом. Контингент заключённых составляли инвалиды в полном смысле этого слова: безногие, безрукие, с ампутированными ступнями, отмороженными на Колыме, слепые, дряхлые старики, с ревматически сведёнными конечностями, или ногами, покрытыми, как виноградом, расширенными венами. Санчасть располагала стационаром на 6 кроватей, помещавшихся в дощатой пристройке. Вещевого довольствия не было никакого, если не считать 20 пар совершенно рваных ботинок, из которых нельзя было даже составить подходящей пары. Питание состояло из 700 граммов хлеба, варёной муки, дававшейся 3 раза в день, и неизбежной солёной рыбы.
В довершение всех бед административно-хозяйственные должности были заняты уголовными, каким-то образом заработавшими 58‑ю политическую статью, нахально грабившими всех и вся. Стояла вторая половина августа; как мы сможем в этих условиях пережить зиму? Очевидно, у руководства лагеря были те же опасенья, так как начальник лагпункта собрал через несколько дней после нашего прибытия весь контингент вокруг себя и произнёс речь приблизительно такого содержания.
Обрисовав вначале трудность нашего положения, он сказал, что никто другой, кроме нас самих, нам помочь не может. Нам нужно самим оборудовать бараки для зимы, построить печи, отштукатурить снаружи и внутри, построить в течение осени по крайней мере один барак, привести в порядок столовую и т. д. Это — наш план, и если мы его не выполним, то питание наше не станет лучше, а сами мы замёрзнем, как только придут холода. Необходимо найти на территории лагпункта воду и вырыть колодец, так как сейчас мы качаем воду из родника, находящегося в полукилометре от зоны, по деревянным желобам, зимой же это невозможно, так как вода будет замерзать и до лагеря не дойдёт. У нас есть 5 гробарок (4‑колёсные телеги), но лошадей нет, так что нам придётся самим в них впрягаться. Весь контингент состоит из инвалидов, поэтому больших требований к ним предъявлять нельзя, но каждый должен по своим силам что-нибудь делать и помогать в строительстве. Брёвна нужно доставлять из леса, находящегося в двух километрах. Предполагается, что одну гробарку с 2–3 брёвнами могут тащить 12–15 человек. Кто не может этого делать, пусть подносит кирпичи. Один-два кирпича может принести всякий. О всесоюзных нормах не может быть и речи, но на лагпункте имеется 600 человек, из которых большинство может шевелиться, в особенности, если всем станет ясно, что вопрос идёт о жизни и смерти.
Речь, произнесённая в дружеском и серьёзном тоне, произвела впечатление, люди заработали. Вторым мероприятием Тарасюка было убрать из лагпункта криминальный элемент и заместить все посты людьми с 58‑й статьей. Эта операция гладко не прошла: жулики скандалили, ругали начальника лагпункта, угрожали ему, но были бессильны, и им пришлось уехать. Я думаю, что их перебросили на штрафняк Ангарлага, так как Озерлаг штрафного лагпункта не имел.
Я не упомянул, что на 052‑м я встретил Карасика, замещавшего пост начальника планового отдела, так как вольного начальника не имелось. Вольных было мало, лагпункт был новый, и должности ещё не были заняты.
Так не было вольного врача, начальника санчасти, что для нас было очень ощутительно; не было оперуполномоченного — об этом мы не печалились, а когда таковой приехал, то оказался глупым мальчишкой лет 20, который совершенно не знал, как себя с нами вести. До того его функции выполнял начальник режима, носивший грибоедовскую фамилию Скалозуб. Не было начальника снабжения; таковой появился только в конце октября и оказался хотя и горьким пьяницей, но очень дельным и проворным снабженцем. Начальником спецчасти была жена начальника лагпункта, Надежда Фроловна, очень культурная и интересная женщина, я бы даже сказал, дама, с которой у нас установились наилучшие отношения.
По удалению криминального элемента началась моя лагерная карьера: я получил место каптёра, для ясности скажу — каптенармуса, то есть заведующего вещевым складом. На этом месте я пробыл до февраля 1952 года, то есть до моего выезда из лагеря. Получением этого назначения я был обязан протекции Карасика. Место было хорошее и относительно спокойное. Говорю относительно, так как начальство делало комбинации, а ответственность нёс я. Для бухгалтерии я взял себе в помощники заключённого Мишина, милейшего пожилого человека, с которым я очень подружился. Он был очень хороший бухгалтер и прекрасный человек, но не совсем психически нормальный. Ненормальность его выражалась в довольно безобидной форме: он испытывал затруднения, переступая через порог. Каждый раз, когда он был принуждён это сделать, — а делать это приходилось 100 раз на день в нашем помещении, состоявшем из двух комнат, — он мялся у порога с ноги на ногу и затем с лёгким стоном решительно его переступал.
Такие же затруднения он испытывал, когда ему было нужно перейти через тень на улице: он обыкновенно обходил её; если же идущий с ним спутник принуждал его пройти через тень, то с ним происходило то же самое, что у порога. В остальном он был вполне нормален.
Посылки, получаемые заключёнными, хранились в каптёрке; дважды в день можно было брать из посылок необходимые продукты. Выдачу эту производил Мишин. В лагере существовал неписаный закон, по которому каждый, принёсший в каптёрку полученную посылку, давал в пользу каптёрки некоторое количество табаку: пачку или две махорки. Этим каптёр как бы вознаграждался за хранение посылки и за затруднения, связанные с её ежедневной выдачей.
Свободное копирование
