Глава тридцать пятая
ОЗЕРЛАГ
Город Тайшет, куда мы прибыли, по европейским понятиям, городом не был. Немощёные улицы в ямах и в пыли, при первом дожде превращавшиеся в непролазную грязь, деревянные некрашеные дома, плохо содержавшиеся, напоминали больше захолустное село, чем город. На Озерлагскую пересылку, находившуюся в 5 километрах от города, нас везли на открытых грузовиках по очень плохой дороге; нас качало и выворачивало, как на море. Много раз мы чуть-чуть не перевернулись, но всё же благополучно добрались до места нашего назначения.
Пересылка тянулась вдоль полотна главной Сибирской магистрали, по которой каждые 10–15 минут проносились огромные составы, везомые двумя колоссальными паровозами. На открытых платформах везли пушки всех родов, танки и автомобили. Пассажирские составы шли реже, и, видимо, чтобы не смущать едущую в них публику, вышки охраны были спрятаны с внутренней стороны тына, а не торчали, как обыкновенно, над ним. По дороге к пересылке мы видели Озерлаговские паровозоремонтные мастерские, занимавшие большие пространства, так как обслуживавший их персонал помещался в той же зоне.
Пересылка произвела на нас хорошее впечатление; большая площадь, поросшая местами вытоптанной травой, была окружена строениями, находившимися в хорошем состоянии. Барак столовойклуба имел с одной стороны пристроенную кухню, а с другой — сцену для спектаклей самодеятельности. За обедами и ужинами на сцене играл на пианино небезызвестный московский композитор и какой-то ленинградский пианист. Репертуар состоял, главным образом, из старинных романсов, вроде «Гайда, тройка», вальсов, например «Осенний сон». Это навевало воспоминания и было приятно.
Барак для пересылочного контингента был снабжён широкими и удобными вагонками специальной Озерлаговской конструкции, собираемые без единого гвоздя — на клиньях. К сожалению, спальные принадлежности отсутствовали, и спать нужно было на собственных вещах и ими же прикрываться. Но это было не так важно: измученные недельной дорогой в раскалённых вагонах, мы спали как убитые. Питание было тоже неплохое.
По другую сторону плаца находились бараки обслуживающих пересылку строительных бригад и две небольших постройки для «освобождающихся» и перебрасываемых за пределы лагеря. Женская зона примыкала к нам четырёхметровым тыном, из-за которого виднелись трубы и конёк крыши женского барака. Для случайных работ по разгрузкам, починке дорог, рытью канав и так далее брались люди из пересыльного контингента.
От последнего этапа у нас осталось много хлеба, который мы пытались обратить на солнце в сухари, но хлеб почему-то не сох, а покрывался белой плесенью, его пришлось с сожалением выбросить.
Озерлаг до создания в нём спецлагеря был лагерем военнопленных Квантунской японской армии, которые были использованы для постройки железнодорожной линии Тайшет–Братск. Дальше до Лены дорогу строил Ангарлаг — общий лагерь, местами расположенный вперемежку с лагпунктами Озерлага, а в чистом своём виде находившийся на территории между Братском и Леной с управлением в Заярске. Пересылка Ангарлага находилась в Тайшете, также как пересылка и управление Озерлага. Почему и откуда Озерлаг получил своё наименование — неизвестно: на его территории не имелось никаких маломальских значительных озёр. Он скорее мог бы называться Речлагом, потому что местность изобиловала реками и речками, вливавшими свои воды в Ангару. Название Ангарлаг более соответствовало действительности, так как именно он строил Ангарскую гидростанцию на Ангаре у Братска — там, где река стеснена скалами в месте, называемом «Падун».
Озерлаг имел три отделения с 52 лагпунктами, имевшими каждый по две-три тысячи заключённых, с общим количеством людей приблизительно в 100 000 человек. Большинство лагерных пунктов были лесоповальные, кроме паровозоремонтного и 019‑го, где был дерево‑обделочный комбинат, попасть на который было для всех весьма желательно, так как, по рассказам, условия на этом лагпункте были наилучшие. Несколько лагпунктов имели официальное название «каторжных», или КТЛ, но из разговоров с людьми, там побывавшими, я узнал, что их режим и условия быта ничем не отличались от других, за исключением того, что там не выводили на ночные работы.
Возвращаюсь к моей личной судьбе. Первые два-три дня, если не считать мучавшей меня экземы, были для меня на пересылке благополучными, но на четвёртый день я поел солёной корюшки, показавшейся мне чрезвычайно вкусной, и заболел поносом. В санчасти мне дали порошки, которые не помогали. Мне не хотелось захворать на пересылке; я считал, что мне выгоднее будет лечь в стационар по прибытии на лагпункт — тогда лучше и легче будет осмотреться на новом месте, поэтому я перемогал себя и ходил с высокой температурой. Наконец нас собрали на этап. Сидя с другими этапниками на плацу, я перед самой отправкой потерял сознание и пришёл в себя только в стационаре. Там врач определил у меня дизентерию. Дальше пошло хуже. Через пару дней я лежал без сознания и уже не мог сам ходить в уборную: падал. Ухода в стационаре фактически никакого не было, кроме даваемого раствора с дизентерийными бактериями. На моё счастье, в стационаре, кроме меня, лежал Черновицкий раввин Давид, страдавший сердцем; этот на редкость милый и добрый человек ухаживал за мной, как самая внимательная сиделка.
Считаю нужным сказать о Давиде несколько слов. Он окончил Венский университет и был образованный и культурный человек. В Черновцах в него осталась жена Жанетта, в моём воображении ассоциировавшаяся с киноартисткой Жанеттой Макдональд. О ней Давид говорил с большой нежностью. В 1953 году Давида привезли на 43‑й лагпункт, где я работал в качестве культорга, уже больным раком желудка, от которого он и умер на моих глазах.
По непонятной жестокости, лагерь никогда не оповещал родных умершего, и они долго писали тревожные письма, поражаясь молчанию близкого человека. Случилось это и с Жанеттой Давид. Я открывал эти письма, тон которых становился всё тревожнее, и ломал голову, как известить бедную женщину о понесённой ею потере. Сам я как иностранец не имел права на переписку вообще, советские же граждане могли писать два письма в год и, естественно, не хотели поступиться своими редкими возможностями. Только через полгода я наконец нашёл заключённого, согласившего уступить своё право, и мне удалось известить её о случившемся.
Письма после этого прекратились.
Моё состояние с каждым днём ухудшалось, я лежал в течение длинных периодов без сознания и, приходя потом в себя, понимал, что умираю.
Должен сказать, что это меня не угнетало и не пугало: я думал, что лучше умереть, чем так жить, но возможно, что другая смерть может оказаться мучительнее.
К этому времени мои московские спутники тоже попали на этап пришли со мной проститься. Они не видели меня две недели, и, видимо, мой вид произвёл на них удручающее впечатление — стоя у дверей с шапкой в руках, они топтались на месте, не решаясь подойти или что-либо сказать.
Слабым голосом я поблагодарил их за внимание и пожелал удачи на новом месте, выразив надежду, что для них всё кончится лучше, чем для меня. Неуверенным тоном они стали заверять, что я непременно поправлюсь и что докторша им якобы сказала, что кризис у меня миновал. Они вышли, толкаясь в дверях, Карасик же обошёл барак и стал смотреть на меня в окно; я видел, как по его лицу текли слёзы. Чтобы не делать прощание более драматичным, я сделал вид, что не вижу его, хотя и был очень тронут его отношением ко мне.
Свободное копирование
