Это было шестнадцатое июля, а дачи у нас нет как нет. Я решился на геройскую меру: выписал из Indicateur Bertrand адреса всех агентств в окружности Парижа, сделал общее письмо, велел Астрову его переписать в двадцати четырёх экземплярах, и разослал во все агентства с приложением марки на ответ.
Позвонила по телефону Ида Рубинштейн: она готовит через год балетный сезон и спрашивает, не напишу ли я ей балет. У меня всегда была к ней rancune за «Юдифь» Демази, (в сущности, слава Богу, что не написал), но раз она сама звонила и была скромна, я решил быть корректным и поехал к ней разговаривать.
Я сказал, что не отказываюсь, что предпочёл бы сюжет библейский и двадцать восьмого написал, запросив за балет в двадцать пять-тридцать минут пять тысяч долларов. Исходил я из того, что Стравинский получил шесть тысяч за сорок пять минут и считал это отличным гонораром. Дня через два Ида позвонила, что согласна, и нам надо повидаться, чтобы поговорить о художественной стороне. Таким образом, вдруг за короткий срок наклюнулось два хороших заказа. Дача тоже стала наклёвываться, близ Rambouillet, по соседству с Рахманиновым - это даже пикантно. Ввиду заказов решили, что можно купить автомобиль - стали смотреть подержанные, но не старше одного года. Больше всего приводили нам четырёхместные Talbot, одиннадцать сил, décapotable. Но выходило дороговато. На улице каждый день лил дождь, так что может уж не так плохо, что мы сидим в городе.
На одном из спектаклей русских опер (не советских, а эмигрантских) встретил Коутса, с которым не общались лет восемь. Он сразу подошёл ко мне, был мил, обещал позвонить, а через несколько дней явился ко мне, сидел, пил портвейн, сиял. Я решил быть корректным и на другой день отдал ему визит.
Свободное копирование
