Тринадцатого мая приезд Кусевицких из Америки. Под благовидным предлогом мы не были на вокзале: Кусевицкий обещал сыграть Симфониетту в одном из последних бостонских концертов - и обманул. Тем временем Monteux спросил, нет ли у меня чего-нибудь новенького для одного из майских концертов в OSP. Я ответил, что должен беречь свои новинки для фестиваля, который устраивает мне Вальмалет. Monteux позвонил Вальмалету и уговорился с ним, что осенью будет в OSP мой фестиваль с моим участием и премьерой 4-й Симфонии. Тогда я согласился дать на конец мая Симфониетту. Обратились в издательство за нотами, но тут выяснилось, что Кусевицкий не только не сыграл Симфониетту в Америке, но вообще забыл привезти её ноты. Узнав, я даже задохнулся с досады. Телеграммы в Бостон. Спешное составление нового материала. Отмена исполнения Симфониетты в Варшаве (двадцать второго мая). С Кусевицким я не в сношениях, а всё через издательство, где, кстати, директора нет - в отъезде по личным делам Кусевицких. Тем временем у Monteux обморок в ванне - и последний концерт, в котором Симфониетта, отменён. Катавасия, в общем, зря (за исключением Варшавы, из-за которой не стоило волноваться), но принципиально поведение Кусевицкого, который даже не нашёл нужным позвонить мне и извиниться, не похвально. Мои музыкальные работы: главным образом над финалом 4-й Симфонии, который даётся не совсем легко. Вторая часть и третья, наоборот, сделались незаметно. Т.е. собственно вторая часть была вчерне сделана ещё в прошлом году - осталось отделать и оркестровать, а в третьей части и вовсе мало работы.
Почему я оставил её в си-миноре? Естественней в до-мажорной симфонии перетранспонировать её в ля-минор или до-минор. Но я не сделал этого не по лени, а потому что именно в си-миноре она звучит гораздо свежее после Andante, чем в других тонах. Недоверяющие пусть сравнят.
Закончена партитура второй части четвёртого мая, третьей — восемнадцатого мая. Кроме того, переложил в две руки Дивертисмент. По непонятным причинам его туго воспринимают. У меня надежда, что благодаря двуручному переложению его скорее раскусят и он приобретёт поборников.
Сувчинский долгое время где-то пропадал. Нашёл я его в несколько беспокойном состоянии духа: он по секрету собирается в СССР. В этом отношении у него уже налажены связи кое с кем в Москве, а главным образом с Горьким. «Евразия» закрылась: нет денег, зато много разногласий между евразийцами. В ожидании Сувчинский занимается пением: у него здоровенньш тенор.
Со Стравинским у него расхождения главным образом из-за Маркевича.
Стравинский сказал:
- Я очень любил Серёжу Дягилева, и, может быть, нехорошо то, что я сейчас скажу, но, право, лучше, что он умер, а то бы он, наверное, в этом сезоне выпустил на меня этого мальчишку.
Сувчинский:
- Что вы, Игорь Фёдорович, точно Борис Годунов, в каждом младенце видите претендента на престол.
Этот разговор вызвал охлаждение. Мне Сувчинский развил теорию, что важны те композиторы, которые вносят в музыку что-то новое: в музыкальном языке и в составе музыкальной материи. Если пересмотреть все списки, то таких уж не так много. Бетховена, например, надо исключить. Из позднейших таковы лишь Дебюсси и Прокофьев. Сувчинский всю жизнь болтается как маятник между Стравинским и мною, и теперь склонился в мою сторону.
Семнадцатого мая Mémé привезла детей. Так как в Le Cannet Пташка и Mémé поссорились, то я ездил встречать на вокзал; но Mémé в хорошем настроении, дети тоже румяные и загорелые. Квартира ещё не закончена покраской, но две комнаты готовы, поэтому Mémé с Эльзой и детьми сразу въехали туда, а мы ещё остались в Victoria Palace. Обедали в ресторане. Когда запиликал бродячий скрипач, Святослав вдумчиво сказал: «Паршивая музыка». Перед братиком я и Пташка заискиваем, но он дичится и не идёт. Пташка со мной была мила всё время, но очень близко к сердцу принимала устройство квартиры и нервничала. Двадцатого я уехал в Варшаву.
Свободное копирование
