Десятого мая - телеграмма из Нью-Йорка от В. Башкирова: у Б.Н. тиф, он в больнице. Просит разузнать и сообщить. Иду со странным чувством: почти полтора года не было сношений. Может, лежит в бреду? Но его нет дома: только что вышел. На другой день звоню по телефону: тоже вышел. Нормальный блеф. Должен ли телеграфировать об этом Владимиру? Ведь сказать ему правду - утопить Бориса. Наконец, Борис звонит по телефону, страшно заикается, он болен, конечно, тиф, из отеля выселяют, нечего есть, etc. Решаю телеграфировать мягко: поправляется. Об остальном письмом.
Встреча со Стравинским на улице, обнимаемся. Он сочиняет симфонию с хорами, на тексты из псалмов, по латыни. Очень интересно по идее, за исключением латыни: это значит, что псалмы воспринимаются как нечто сухое, клерикальное, а не как пламенная поэзия. Я рассказываю Стравинскому о том, как нашу американскую судьбу топит Максвел, ссорясь со всеми учреждениями, которые собираются нас играть. Стравинский соглашается, хотя сдержанно. Вообще я рад его видеть и чувствую к нему прилив нежности. А когда Набоков отпускал по его адресу сарказмы, это ведь мне нравилось!
Свободное копирование
