Второго марта ко мне зашёл Набоков, предлагая пойти вместе к Ремизову, о чём он уже говорил мне в прошлый раз. Я с удовольствием отправился и нашёл Ремизова таким же уютным чучелом, как всегда, даже более уютным, так как было меньше разговоров о чертовщине и больше о человеческом. Ремизов вспоминал, между прочим, о Демчинском, так раскритиковавшем в своё время несценичность его «Алолея и Лейлы», и мне пришлось рассказать ему всю «демчинскую эпопею» с «Огненным ангелом». Ремизов сказал: «Да, я знаю таких людей; они не могут охватить целого, но являются складочным местом ценных сведений, мне самому приходилось не раз унижаться, стараясь вытянуть из таких людей нужные для меня вещи». Перед уходом мне дали книгу для автографов и попросили в ней расписаться.
- Вот ещё хочу, чтобы рядом с вашей подписью была и подпись Стравинского, - сказал Ремизов.
Набоков заметил:
- Ну разумеется, вместе, как Шиллер и Гёте! А мне с кем вместе? С Димой Дукельским?
Набоков принёс мне свою 1-ю Сонату, уже напечатанную. На первой странице написано: «Моей Наташеньке» (жене) и стоит погребальный крест. Что это, крест над предшествовавшими привычками и отношениями? В сонате приятная главная партия, умышленно пошленькая тема в Andante («коктовщина»), но с очень ловким развитием в мажор-миноре, и с большой свободой техники сделанный финал, хотя и не на самостоятельную тему, неприятную чрезмерным сходством с Бахом.
Свободное копирование
