5 марта
Утром я опять пошёл на репетицию Квинтета, а Пташка - смотреть меха.
Других сведений про первую половину этого дня не сохранилось.
В пять часов мы обедали у Мейерхольда, который живёт на Новинском бульваре, во дворе, в старом, покривившемся доме. Внутри, впрочем, уютно. Белый приехать из своего пригорода не мог, ибо в данный момент он очень занят своей работой и никуда не показывается. Я мало возлагал надежд на его советы в «Игроке», но всё же пожалел об его отсутствии, было бы приятно поболтать и посмотреть на него. Мейерхольд показывал картину, которую послал ему Дмитриев, художник, делавший в Ленинграде декорации к «Трём апельсинам». Картина в довольно фантастическом виде изображает рулетку и является, по-видимому, намёком на то, что декорации «Игрока» должны быть поручены ему - жест, не обличающий серьёзного автора. Я:
- Мне не понравились Дмитриевские декорации «Апельсинов». Мейерхольд:
- Мне тоже. В данном случае я не пойму его намёка.
Я:
- Кого же вы имеете в виду для декораций? Мейерхольд:
- Об этом надо ещё подумать. Ставя «Ревизора», ведь я, по существу, обходился без декоратора.
Появилась его жена, до Мейерхольда бывшая замужем за Есениным. Двое детей от последнего жили теперь у Мейерхольда.
Сели за обед, который завершился превосходной дыней - очень эффектно для марта месяца и Москвы, покрытой снегом. В «Ревизоре» в последнем действии на сцене подают дыню и в публике многие, глотая слюни, сомневаются, не из папье-маше ли она. Мейерхольд объяснил, что дыня самая настоящая и что подобный сценически-вкусовой эффект он считает довольно удачной находкой. Дыни эти он покупает в бывшем магазине Елисеева, и когда сегодня перед обедом он зашёл туда, то у него спросили, надо ли эту дыню записать на счёт театра.
Так как клавир «Игрока» уже стоял на пюпитре мейерхольдовского рояля, я кое-что поиграл оттуда Мейерхольду, главным образом из партии Бабуленьки, которая, как мне казалось, должна была подвергнуться наименьшей переделке в будущем. Я давно не смотрел «Игрока» и теперь играл его не без удовольствия.
После обеда Пташка уехала на «Снегурочку» в Большой театр. Ей было предоставлено место в ложе художественного совета. Пташка учит партию Снегурочки и нельзя было пропускать случай увидеть эту оперу на московской сцене. Я же с Мейерхольдами, мужем и женой, отправился в его театр на «Великодушного рогоносца», переводную пьесу, которую Мейерхольд всё же хотел мне показать, так как она была поставлена на совсем других принципах, чем «Ревизор». Пока мы ехали туда в таксомоторе, жена Мейерхольда рассказывала, что она очень любит ездить в спальных вагонах. Мейерхольд прибавил задумчиво:
- Да, я люблю...
Словом, почётный красноармеец заражается буржуазными наклонностями.
В постановке «Рогоносца» было введено много условно-театрального, в новом смысле этого слова: целый ряд условно-конструктивных декораций и условно-гимнастических движений, изобретением которых Мейерхольд, по-видимому, увлекался до того, что опять-таки страшно замедлил темп пьесы.
А это досадно, так как автор «Рогоносца», завязав интригу довольно ловко, не сумел распутать её достаточно интенсивно и поэтому к концу спектакля интерес падает.
В антрактах Мейерхольд демонстрировал мне гармонистов, замечательных виртуозов своего дела, которые играют у него в «Лесе» Островского. Слышать их было очень интересно, так как они придумали немало оркестральных эффектов. На вопрос, что я могу порекомендовать им из моих сочинений, я подумал и предложил дешевовское Скерцо оп.12 - думаю, что на гармошках оно вышло бы презанятно.
В «Жизни искусства» против меня выпад: почему я, наконец, не открою своего лица и не скажу прямо о моём истинном отношении к советской власти. По-видимому, журналу очень не хотелось помещать этого выпада, но уклониться от помещения тоже было нельзя. Поэтому он оказался помещённым между чрезвычайно хвалебной статьёй обо мне и статьёй о Метнере, в которой всё сводится на сравнение со мной в мою пользу. Я сказал Мейерхольду:
- Послушайте, я должен выступить с ответным письмом на тот выпад! Мейерхольд поморщился:
- Не стоит впутываться в эти мелочи. Сохраняйте олимпийское молчание. Я издаю мой театральный журнальчик специально для того, чтобы переругиваться с теми, кто нападает на меня или на артистов, близких мне по мысли. В этом журнальчике я сумею им ответить за вас.
Так я и не реагировал на этот выпад. Любопытнее всего, что эмигрантская пресса, не упомянув ни об одной из множества хвалебных статей, посвящённьк мне в СССР, перепечатала только этот выпад. Мол, Прокофьев поехал в советскою Россию - и вот вам результаты.
Свободное копирование
