Сергей Прокофьев. Дневник - 2102

4     марта

Утром приходил скрипач Цыганов репетировать со мною «Песни без слов»[1] для камерного концерта. Цыганов играет хорошо; я, наоборот, в достаточной мере забыл фортепианную партию и вру. Цыганов выступает в одном концерте со мною, а в другом - с Метнером, и сейчас он приехал ко мне прямо от него. Смеясь, Цыганов рассказывает, что жена Метнера, узнав об этом, проводила его кислой гримасой.

Пташка ездила с Цуккером в Госторг и выбрала себе отличный голубой песец. Кроме того, завтра из холодильника обещали достать белку. Раньше белка в России презиралась, но за границей она теперь в почёте, о чём спохватились и в России, набивая на неё цены.

Самойленки очень просили нас посмотреть, что стало с их квартирой, и сегодня мы отправились на рекогносцировку. Квартира, конечно, оказалась заселённой массой семейств, но главными комнатами всё ещё владела бывшая прислуга Самойленок. Она сначала ничего не хотела слушать, но потом впустила нас, была любезна и показала целую кучу фотографий Бориса Николаевича, ибо он просил, если можно, привезти что-либо из них. Был и портрет его масляными красками с бачками и в гвардейском мундире, а потому мы его и не взяли, боясь нарваться на неприятность при таможенном осмотре.

Были у тёти Кати, которой, по случаю Масленицы, привезли свежей икры, а она угощала нас блинами. Затем я отправился к Кучерявому, а Пташка с Катечкой и Надей - в Художественный театр, на «Царя Фёдора Иоанновича». Кучерявый живёт в довольно пустынном месте, в районе Тверской-Ямской, но в новом доме, заселённом главным образом рабочими. У него маленькая, но чистенькая и при том отдельная (что особенно редко для теперешней Москвы) квартира. По сравнению с первыми письмами, которые он мне посылал по возвращении в СССР, тон его заметно понизился. Тогда он писал, что все должны возвращаться в СССР, независимо от своих симпатий, с единой целью приложения своих рук для восстановления хозяйства. Теперь он жаловался, что невозможно работать: всё и все мешают, а уж такая казённая волокита, что сил нет. Все грандиозные проекты - на бумаге. Надо было оставаться в Америке, но затащила его жена, которая тосковала по Москве, а теперь сама рвётся вон. Лиза, которую я знал в Америке девятилетней девочкой и которая с азартом дралась со мной на кулачках, теперь превратилась в поклонницу моей музыки, а её подруга в таком диком восторге от моих концертов, что Лиза стала выпрашивать для неё мою фотографию с надписью. На прощание Кучерявый, понизив голос, просил меня по возвращении за границу снестись с директором крупной германской клееваренной компании, с которым Кучерявый уже имел дело и с которым не хотел терять отношений, дабы, в случае чего, иметь ход за границу.

Домой я шёл пешком через всю Тверскую и покупал на улице тёплые баранки. Пташка осталась довольна спектаклем, но её волновало неосторожное поведение Катечки и Нади, которые в театре отпускали такие фразы:

-      Ах, как чудно было в те времена! (то есть царя Фёдора Иоанновича).

-      Ах, как я люблю эти костюмы!

-      А в программе опять объявление об этих красноармейских займах! Вот надоели!

Хотя Катя говорила это шёпотом, но так как она глухая, то шёпот выходил довольно громогласный, и Пташка толкала её в бок, причём та не понимала, почему её толкают.