3 марта
Половина одиннадцатого утра зашёл за Пташкой Протопопов и повёл её осматривать Василия Блаженного. Он знаток по этой части и давал ей интересные объяснения.
Я же отправился на репетицию Квинтета в Консерваторию - к камерному вечеру, устраиваемому Держановским. Участники очень старались. Все они были отличными музыкантами и письмо Квинтета не слишком пугало их, но всё же на этой репетиции он шёл неважно. Репетиция вызвала интерес в профессорских кругах Консерватории и некоторые из них заходили послушать.
Гольденвейзер сидел рядом со мной за партитурой, про Квинтет не говорил, но спрашивал, когда же мы наконец сыграем в шахматы. Однако голова моя была занята другими вещами, проигрывать же Гольденвейзеру я не хотел, потому я уклонялся от сражения.
Приходил также Брандуков, известный своей непримиримой позицией по отношению к большевикам.
- Ну что, нравятся вам наши здешние порядки? - сразу заговорил он со мной, и я рад был, когда он ушёл.
Недавно пяти музыкантам было присуждено звание заслуженных артистов, в том числе Мясковскому и Брандукову. Когда это присуждение поступило на утверждение правительства, последнее признало четырёх, а Брандукову отказало.
Меня поймал Игумнов и сказал, что из-за какого-то заседания он никак не может быть дома сегодня в два. (В два часа я хотел побывать у него с ответным визитом). Не могу ли я приехать в четыре часа, но в четыре я ещё, вероятно, буду занят с Мейерхольдом, а завтра целый день занят у Игумнова. Словом, с моим визитом к директору выходила комическая неурядица. Так я у него и не побывал.
В три часа дня ко мне пришёл Мейерхольд побеседовать об «Игроке»; кстати прибыли уже из Акоперы старые литографированные клавиры. Я просил Мейерхольда дать мне некоторые сценические советы, которые я мог бы использовать при переделке в целях улучшения сценического либретто, но ничего от него не добился. Спрашивал у него и о том, как бы изменить само заключение оперы, где объятия Полины и Алексея казались мне сценически неприятными. Мейерхольд отвечал, что да, конечно, что как-нибудь лучше изменить, но как, он не видел и вообще хорошо бы на эту тему поговорить с Андреем Белым, которого он постарается вытащить для этого из окрестностей Москвы, где он живёт.
Перед уходом Мейерхольда мне удалось непринуждённо направить разговор на Шурика. Мейерхольд выразил живейшее участие и воскликнул:
- Подождите, у меня есть приятели в ГПУ, я им шепну словечко, но только вы мне дайте детальные данные о том, когда и за что он был приговорён.
На том и расстались, уговорившись, что в ближайшее время я должен буду к нему приехать обедать. Охота, с которой Мейерхольд взялся за дело Шурика, выгодно отличалась от вытянутой физиономии Цуккера.
Пташки не было дома во время визита Мейерхольда, так как ей надо было съездить к жене Литвинова. Ева Вальтеровна Литвинова, по происхождению англичанка, была так довольна встретить в лице Пташки человека не только чисто говорящего по-английски, но и по воспитанию близкого к англо-саксонской культуре, что взяла с Пташки обещание побывать у неё. Сама Литвинова была малоинтересна, но на любезность высокопоставленных лиц необходимо было отвечать любезностью - и сегодня Пташка отправилась к ней на Софийскую набережную. Литвиновы занимают шикарный особняк, принадлежавший раньше Харитоненкам, людям чрезвычайно богатым. Если я не ошибаюсь, то как раз в этом особняке я завтракал в мае 1918 года, за несколько дней перед тем, как покинуть Россию. Пригласил меня туда князь Горчаков, родственник Харитоненкам и живший у них. Пташка нашла особняк огромным и красивым, но нежилым и содержавшимся в большом беспорядке.
Ева Вальтеровна угощала её чаем. Пришли её дети, с виду довольно грязные и распущенные, хотя и довольно миленькие. Глядя на их дурные манеры, Литвинова выражала желание в будущем воспитывать их в Англии. Забавно, что эти мечты совпадают с ядовитыми нотами, которые в это время её супруг посылал в Англию.
Вечером мы отправились в Малый театр на «Любовь Яровую», пьесу из периода революции, о которой много говорят. Между прочим, Любовь - это имя, и Яровая - фамилия героини пьесы. Пьеса сделана очень живо. Хорош следующий технический приём: в тот момент, когда действие склоняется к трагическому или жалостливому (разорение, предательство, грубость и т.д.), автор сейчас же перебивает действие каким-нибудь вводным комическим эпизодом, который сразу очищает атмосферу и даёт возможность спокойно продолжать дальнейшее. К сожалению, пьеса в последнем действии превращается в агитку, что портит её общий стиль. Но может быть, автору пришлось сделать эту концессию, чтобы пьеса не наступила на ногу. Главная героиня — преданная революционерка, производит своей внешностью скорее отталкивающее впечатление. Это уже постаралась контрреволюционная режиссура.
Свободное копирование
