2 марта
Сегодня днём я должен был играть для московской Консерватории. Разница с ленинградской Консерваторией была та, что на этот концерт билеты были платные и сбор шёл в пользу кассы учащихся. Утром мне кто-то позвонил и спросил, играю ли я сегодня. Я ответил, что, кажется, играю, но что об этом вообще говорилось давно, и теперь мне никто даже не сообщил, в котором часу и состоится ли в конце концов моё выступление.
По-видимому, этот телефонный разговор был передан в Консерваторию, потому что часа через два после него ко мне вдруг ввалился директор Игумнов и представитель от учеников. Они приветствовали меня, благодарили за согласие выступить у них и сказали, что в три часа за мной будет прислан автомобиль. Я чувствую себя несколько смущённым, так как приличие требовало, чтобы я, как приезжий, первый сделал визит директору Консерватории, а не ждал бы, чтобы он сам приехал ко мне.
Игумнов вскоре уехал, а я решил на другой день отдать ему визит.
Втри часа действительно за нами приехал автомобиль и мы отправились в Большой зал Консерватории, который был полон. При выходе на эстраду меня приветствовали речью, поднесли мне бювар и корзину цветов. Затем я играл приблизительно то же, что для учеников ленинградской Консерватории, хотя и не испытывая в «чужой» Консерватории того же волнения, как в своей.
По окончании программы в фойе был сервирован чай, на котором присутствовали человек двадцать, в том числе Игумнов, Яворский, Гнесина и Борисова. Ученики в это время толпой спускались по лестнице, направляясь к выходу. Увидев меня, они устроили дополнительную овацию, которая мне была очень приятна.
Вечером мы были у Ламма, знакомство с которым восходит ещё к первым композиторским выступлениям в Москве - Мясковского с «Молчанием» и меня со «Снами». Ламм - немец по происхождению, о чём все забыли. В 1914 году, когда началась война, вдруг выяснилось, что у него паспорт немецкий. Тогда его интернировали куда-то на Урал, где он прожил всю войну, развлекаясь от нечего делать переложением в восемь рук симфоний. Таким образом он переложил все существующие русские симфонии и когда по окончании войны он вернулся в Москву, то этот порок сделался ему настоящей необходимостью, и он стал перекладывать все появляющиеся новые симфонии. Таким образом оказался переложенным весь Мясковский и целый ряд молодых композиторов.
После революции, стараниями Мясковского и других, устроили Ламма управляющим Музсектором, но из-за чьей-то грязной интриги, со скандалами, обысками и арестами, его с этого места согнали. Теперь он просто профессор Консерватории, имеет две больших комнаты в здании Консерватории и в одной из них - два рояля. Последнее обстоятельство побудило целый ряд друзей устраивать у него «среды», на которых собирались и музицировали, а угощение покупали в складчину.
Вот на такую «среду» и пригласил нас сегодня Мясковский. Кроме него присутствовал Фейнберг, Александров, Шеншин, Шебалин, Гедике, Мелких, Сараджев, В.Беляев и ещё несколько человек. Когда я что-то по неосторожности хотел проехаться насчёт Метнера, меня толкнули в бок, чтобы я молчал, так как Гедике его приятель и болезненно воспринимает всякое хуление последнего.
После чая с закусками музицировали: была сыграна в восемь рук Седьмая симфония Мясковского, причём я следил по партитуре, но симфония мне понравилась гораздо меньше, чем Восьмая. Затем Мясковский попросил, чтобы я терпеливо выслушал симфонию Шебалина, которая немножко длинная, но очень интересная. Действительно, симфония была минут на сорок пять, без чрезмерной яркости, она всё же не была лишена интереса.
Когда потом автор подошёл ко мне, я не знал, как высказаться, ведь это целое искусство высказываться о сочинениях, которые вам играют. Я отделался вопросом, в каком положении партитура и материал, на случай, если за границей мне удастся заинтересовать кого-нибудь из дирижёров. Но партитура оказалась ещё незаконченной, а материал непереписанным.
Чай и две симфонии заняли довольно порядочно времени и лишь в два часа ночи мы отправились домой.
Свободное копирование
