22 февраля
После вчерашних эксцессов надо было провести более спокойный день ввиду концерта вечером.
Звонила Элеонора, всё-таки. Говорила она о делах, о том, что спасение моего рояля стоило ей многих хлопот и расходов - около двенадцати английских фунтов по курсу того времени. Кроме того, у неё сейчас затруднительное положение и нездорова мамаша, словом, ей нужны деньги. Я сказал, что пришлю ей требуемые двенадцать фунтов, как только вернусь в Москву, но что она должна отдать взамен взятые фотографические карточки, которые ей удалось спасти при разгроме моей квартиры.
Днём заходил в управление Филармонии, где те сообщили, что мои гонорары уже переведены в долларах за границу (оттого я и не мог сразу расплатиться с Элеонорой). Хаис, видя, будто я смягчился (но не мог же я его безостановочно язвить), просил мою фотографию с надписью, вероятно, для того, чтобы в ответ на слухи о недоразумении с Прокофьевым тыкать пальцем в карточку и говорить: «Вот видите, с надписью». Я ему ответил:
- Отлично, в следующий приезд.
Вечером концерт, реситаль со второй программой. Пташку с Лидусей я отправил в Мариинский театр на «Веру Щелогу» с тем, чтобы они вернулись к концу моего концерта.
Сегодня я был всё-таки усталый и играл сонно. Во время Четвёртой сонаты даже заставил себя встрепенуться, но к концу её разошёлся и финал сыграл корректно, в первый раз за этот приезд. Вальсы Шуберта я играл, по рекомендации Асафьева, с Каменским, очень способным пианистом, с которым они шли лучше, чем с Фейнбергом. Вальсы имели шумный успех и были повторены. Кроме них было много других бисов. Крики и аплодисменты достигли силы первого концерта, в котором меня встречали.
Масса народу толпилась в артистической и по дороге от неё к эстраде. Мадам Потоцкая рассказывала про гибель своей дочери Нины, с которой в раннем детстве я учился танцевать. Мадам Потоцкая сама выписала её в Петербург из укромного места, убедившись, что в Петербурге ей не грозит никакой опасности. Но тут она была заподозрена в сношениях с белыми, предана суду и расстреляна. Этот рассказ вёлся урывками между моими выходами на эстраду - и эта смесь ревущей публики и картины суда и расстрела, сообщённой с еле сдерживаемыми слезами, как-то странно вязались вместе.
Появилась Элеонора и вручила фотографические карточки, которые, впрочем, оказались менее интересными, чем я думал, так как большинство из них у меня было.
Пташка и Лидуся появились уже по окончании концерта, так как их задержали в Мариинском театре. Появились ещё Тоня и Зоя. Зоя с Лидой уже успели поссориться, как и встарь.
Простившись с Карнеевыми, едем в Дом Работников Искусств, который мне прислал ещё в Москву телеграмму, выражая желание меня чествовать. Там масса народу и ужин с дивертисментами. Дивертисменты - это музыка Шапорина к ленинградской постановке «Блохи». Для этого он использовал частушки и переложил их для малого оркестра, смешанного с гармошками, что дало преинтересную звучность. Затем была дана сцена из японской трагедии в постановке Радлова.
За нашим столом - Дранишников, Асафьев, Радлов, Мусина. Её дочка, Тамара Глебова, которую я помню вот уже двадцать лет и с которой мы в своё время до одурения ссорились, учиняет со мной форменный флирт.
Когда я во время какого-то разговора сказал фразу несколько рискованную по отношению к коммунизму, Дранишников подошёл ко мне и на ухо шепнул, чтобы я был осторожен, так как за нашим столом сидит кто-то из коммунистов довольно ядовитого типа.
Хотя я умолял, чтобы сегодняшний вечер прошёл без речей, но всё-таки удержаться не могли и говорили, в том числе Брендер (из управления Акоперы), который в своё время, по словам Асафьева и Дранишникова, всячески мешал постановке «Апельсинов». Теперь он выражал радость по поводу таких удачных результатов с «Тремя апельсинами», на постановку которых было положено столько стараний и любви. При последних словах Асафьев вполголоса восклицает:
- Это с его-то стороны.
Говорит ещё Вейсберг, которая, между прочим, за эти два дня успела перекраситься и из седой сделаться чёрной.
Да, да, - меня приветствовала Вейсберг, мой принципиальный враг на протяжении всей моей музыкальной карьеры.
Очень всем хотелось, чтобы говорил и я, но я сегодня уже вовсе не мог ничего из себя выжать, да, кроме того, я предупреждал, что не буду говорить. С несколько разочарованным видом нас отпустили домой.
Свободное копирование
