Сергей Прокофьев. Дневник - 2091

21   февраля

День Консерватории, о котором Асафьев писал ещё в Париж и о подробностях которого говорил со мной в Москве. После вчерашних музыкальных эксцессов мы проспали, встали лениво, поздно пили кофе и в результате оказалось, что когда ко второму часу за нами заехал ученик, чтобы нас везти в Консерваторию, мы не успели ещё позавтракать.

Когда в автомобиле ученик нас подвёз к Консерватории, то я с острым любопытством всматривался в учреждение, которое в течение десяти лет было центром моей жизни: с тринадцати лет до двадцати трёх. И странное впечатление – то же здание, в котором коридор, каждая ступенька знакомы, - и наполненное совершенно иными людьми.

Нас быстрым шагом проводили в кабинет директора, тот самый, где тринадцати лет от роду я держал вступительный экзамен. Тут оказалось несколько знакомых профессоров, к которым постепенно стали прибавляться другие: Асафьев, Оссовский, Николаев. Малько, Чернов, Штейнберг.

Малько уже начал что-то рассказывать, кажется о том, что Глазунов терпеть не может, чтобы портрет Рубинштейна висел криво, и о том, что ученики, заметив однажды, как Глазунов встал для того, чтобы его поправить, каждый раз теперь перед заседанием в кабинете директора (теперь в заседаниях принимают участие и представители от учеников), подвигали портрет Рубинштейна, накренив вбок, и с вожделением ждали того момента, когда Глазунов встанет и его поправит.

Между тем шли какие-то приготовления в Малом зале. Оссовский, Асафьев, Малько всё время то уходили, то возвращались, потому что ученикам Консерватории на вход в Малый зал были розданы билеты и они всячески жулили с ними, ибо Малый зал не мог принять всей Консерватории.

Оссовский ещё неделю тому назад спросил меня, где я желаю играть, в Малом зале или Большом, и я без колебания выбрал Малый, который составляет часть учебной Консерватории и который мне гораздо роднее, так как в нём прошли все мои занятия с оркестром и все экзамены, тогда как Большой зал более чужд Консерватории и обыкновенно просто сдаётся внаём под концерты. А если в Малом зале не разместятся все учащиеся, то ничего, пусть пожмутся - я помню, это случалось не раз в моей жизни во время консерваторских событий и такая толкотня казалась очень весёлой.

Наконец выяснилось, что в Малом зале всё готово и мы через всю Консерваторию трогаемся в Малый зал: Оссовский, Пташка, я, Асафьев и ещё несколько профессоров, словом - торжественное шествие. Я как бы со стороны смотрел на это шествие и вспоминал, как в моё время, когда приезжала в Консерваторию какая-нибудь заграничная знаменитость, совершалось такое же шествие, ученики с любопытством глазели на него, а затем сломя голову бросались в Малый зал, чтобы не опоздать к началу и, кроме того, чтобы не прозевать ту ученицу, за которой ученик в этот момент ухаживает.

При входе в Малый зал я был встречен аплодисментами. На эстраде был расположен ученический оркестр с Малько во главе, ныне профессором оркестрового класса, на манер того, как в своё время был Черепнин. Оркестр заиграл первую часть Седьмой симфонии Бетховена, ту самую, которую в своё время проходили и в черепнинском классе. Не потому ли сыграли её и теперь? А впрочем, едва ли: ведь об этом никто не помнит. После Седьмой симфонии весьма бойко были сыграны первая и третья части из моей «Классической» Симфонии. Это было очень приятно - консерваторский оркестр готовился к моему приезду.

Затем первая часть консерваторских торжеств была кончена и мы снова вернулись в кабинет директора, так как в Малом зале надо было очистить эстраду от оркестра, а зал от учеников; теперь должен был играть я и, разумеется, на это больше всего и целились консерваторцы, и тут-то и происходило всё жульничество с пропусками.

В кабинете директора теперь нас встретил Глазунов, который в качестве хозяина дома старался быть любезным, но любезности выжимал из себя не без труда и говорил по обыкновению невнятно. Вместо обычных сигар у него во рту теперь трубка, может быть потому, что теперь трудно доставать в России сигары.

Через некоторое время, когда Малый зал был очищен и вновь наполнен, нас опять повели через всю Консерваторию обратно. На этот раз Малый зал набит до отказу. Эстрада тоже густо заселена и в артистической около выхода на эстраду тоже народ.

Когда я собирался из артистической выходить на эстраду, чтобы играть, то увидел, что тут же стоит и Глазунов. Я не понял значения его присутствия, но директор ведь может всюду присутствовать. Однако, когда я вышел на эстраду и раскланялся в ответ на овацию, то увидел, что вслед за мною вышел и Глазунов.

Последний обратился ко мне с речью, которая начиналась словами: «Глубокочтимый Сергей Сергеевич...», (вот до чего дожил паршивый декадент, то есть я). Далее в речи следовало нормальное приветствие и ещё дальше экскурсия в прошлое с воспоминанием о тех временах, «когда вы, Сергей Сергеевич, доставили...». Тут он запнулся и поискал слово, которое могло быть: «честь» или «удовольствие». Но на слово «честь» у Глазунова не поворачивался язык, а слово «удовольствие» выходило, это он чувствовал, недостаточным для того торжественного приёма, который помимо него устраивала мне Консерватория. Поэтому Глазунов продолжал: «...когда доставили радость быть в этой самой Консерватории».

Затем следовало ещё несколько слов и приветствие закончилось, а я уже думал, неужели нужно будет отвечать и какую глупость я отвечу на эту неожиданную речь? Чёрт возьми, «радость, которую я ему доставил, будучи в стенах Консерватории»! Однако Глазунов протянул мне руку и не успел я пробормотать несколько слов благодарности, как он пошёл с эстрады. Я мог благополучно сесть за рояль и, как только аплодисменты стихли, начать мою короткую программу.

Сыграл я Третью сонату, затем Вторую и ряд мелочей. Особенный успех имели мелочи, после которых в зале стояли не аплодисменты, а треск. После окончания программы Асафьев ведёт нас через лестницы и коридоры, густо наполненные расходящимися учениками, в свой класс, где стоит мой шредеровский рояль, Рубинштейновская премия, с прибитой к нему серебряной дощечкой. После ряда приключений, вывезенный из моей разграбленной квартиры Элеонорой, этот рояль попал в Консерваторию и Асафьев забрал его в свой класс, помещавшийся внизу, при входе с улицы к лестнице Малого зала. В этом классе рояль отлично защищен от прикосновения грубых пальцев, ибо играет на нём почти исключительно Асафьев и то, главным образом, отдельные примеры во время своих лекций по музыковедению. В остальное время этот класс держится на ключе. Я взял несколько аккордов на рояле и нашёл, что он в гораздо лучшем виде, чем я думал (я полагал, что от него остались лишь дряблые останки).

Немножко посидев в классе Асафьева, мы отправились к Оссовскому, в обладание которого перешла квартира покойного инспектора Консерватории Габеля, тут же при Консерватории, в четвёртом этаже. Есть хотелось смертельно - мы ведь не завтракали, а энергии пришлось истратить немало. Но только через час был подан обед, к которому явились и многие другие приглашённые, в том числе Малько, Николаев. Асафьев. Обед был замечательно вкусен и сервирован в том широком стиле и с тем радушием, которое свойственно было Оссовским в старое дореволюционное время, о чём я не преминул сказать им. К концу обеда я чувствовал себя совершенно осовевшим, а между тем консерваторские торжества ещё не близились к концу. Я выпросил у хозяйки разрешение пойти заснуть на полчаса и нас отвели в спальную хозяев, где в темноте и на удобной кровати я заснул как убитый, а Пташка только подремала.

Квартира у Оссовских просторная и очень удобная - когда строили Консерваторию, то позаботились об удобстве её управителей.

Около девяти часов вечера я проснулся освежённый и вылез в столовую, где некоторые из гостей ещё сидели за столом. Предстоял концерт учеников Консерватории из моих сочинений, и мы двинулись в Малый зал, который опять был наполнен. Я чувствую себя очень гордым, что ученики дают целую программу из моих сочинений, но Оссовский объясняет, что желающих выступить на этом вечере было заявлено втрое больше и из этих заявлений пришлось сделать выбор.

В программе, среди других вещей, виолончельная «Баллада», Первый концерт с аккомпанементом второго рояля, Третья соната, мелочи. Нас проводили в первые ряды, но специальных мест не было и я сидел то здесь, то там. Между двумя номерами, пока на эстраду водружали арфу, я заговорился с профессором Мусиной, и когда ученица вышла на эстраду и начала играть, то увидел, что моё место в третьем ряду занято. Я оглянулся туда-сюда и увидел, что единственный свободный стул в первом ряду. Я сел на него, очутившись у самых ног арфистки. Это оказалось фатальным для неё и едва она меня увидела, как запуталась в до-мажорной прелюдии до полной безнадёжности. (Ну хоть бы играла арфную мимолётность - там сложнее, а то в до-мажоре!). Словом, исполнение превратилось в страдание и хотя под конец она немножко выправилась и ей для ободрения захлопали, она, не поклонившись, сорвалась с места и не пошла, а побежала с эстрады. Это, впрочем, был единственный инцидент. Остальные играли хорошо, хотя некоторые и несколько робко. А Первый концерт, который я давным-давно не слыхал, мне прямо-таки доставил удовольствие и я взял Асафьева за локоть, спрашивая его точно о чужом сочинении:

- А ведь, кажется, его всё-таки ещё можно играть в симфонических концертах?

На это Асафьев ответил:

-  Я тоже об этом думал, когда слушал, и нахожу, что можно вполне.

После концерта ужин в конференц-зале, в том самом, где тринадцать лет тому назад бурно присуждалась мне премия при окончании Консерватории. Впрочем, виновник бурных протестов, Глазунов, на этот раз отсутствовал: произнесение речи «глубокочтимому Сергею Сергеевичу», по-видимому, слишком его утомило.

В длинном и узком конференц-зале стол поставили в виде «тверда», причём у этого «тверда» длинная ножка и короткая перекладина. Я сижу между Асафьевым и Николаевым, остальные профессора расположились тут же, окружая перекладину, кто окружал длинную ножку - я не мог рассмотреть. Оссовский провозгласил первое приветствие от имени отсутствовавшего Глазунова. Я немедленно ответил тостом за дорогого отсутствующего и отца Консерватории Александра Константиновича Глазунова. Затем следовало множество тостов, в том числе коммуниста ученика, того самого, который является делегатом учеников при профессорах. Речь его была обращена ко мне и произнесена в самых восторженных тонах, причём я призывался в руководители юного музыкального коммунизма. Вот тебе и на: придите и княжите! Асафьев, видя мой несколько странный вид, шепнул мне:

-      Это ничего, что он произносит зажигательные речи. Он очень любит Баха и любит Метеус-Пассион[1]. В наших консерваторских делах с ним очень легко разговаривать, надо лишь знать, как за него взяться.

Оссовский произнёс ещё одну речь:

-      Я застал, как вам пришлось с трудом пробивать дорогу для ваших новых идей, - настолько они были неожиданны для людей, вершивших в то время судьбы нашей музыки, но теперь, Сергей Сергеевич, пришли ваши люди и музыкой управляют люди с вами согласные.

Это утверждение, между прочим, лишнее - действительно, за время моего отсутствия как раз выдвинулись мои друзья и теперь они впряглись в мою музыку, чтобы дать её воспринять остальным.

Очень сложную речь произнесла Мусина-Озоровская, теперь профессор Консерватории и после развода с Озоровским и смерти его просто Мусина. Не то она подпила, не то вся обстановка привела её в состояние экстаза, но её тост превратился в ряд таких восторженных выкриков, что всех присутствующих охватила весёлость и смех. За смехом ей даже не дали докончить.

Далее следовали тосты за других присутствующих и за отдельных профессоров. Этим я воспользовался, чтобы подняться во второй раз и предложить тост за здравие Асафьева «ко мнению которого прислушивается Европа».

Во втором часу ночи ужин ещё не клонился к концу, но я больше не мог. Мы откланялись, поблагодарили и отправились домой. Вообще Консерватория меня принимала с двух часов дня и до двух часов ночи.

Консерватория и та, и не та. Много старого, ей присущего; знакомые лица профессоров, те же коридоры, парочки на окнах, Малый зал с органом и зеркалами. Но как того изменилось за эти тринадцать лет! На прощание меня ловит Чернов и вручает мне несколько отрывков, оставшихся от «Великана»: его какая-то ученица жила на той же лестнице, что и моя квартира, и знала, что там сжигаются рукописи ввиду наступивших холодов; кое-что она выменяла на несколько поленьев дров, но, к сожалению, спохватилась слишком поздно, и то, что она выменяла, кроме нескольких страничек «Великана», не представляло никакой ценности. Это были или оркестровые голоса или копии вещей, у меня уже имеющихся.