18 февраля
Следующая репетиция того же концерта. Оркестр распущенный, «игривый», как извинительно отозвался Малько. Музыканты хуже, чем в Персимфансе, однако Увертюра оп.42, которую репетируют сегодня, идёт с дирижёром лучше, чем в Москве. Кроме Увертюры много зубрили 2-й Концерт.
После репетиции Хаис и Малько пригласили меня в управление Филармонии, которое помещается в том же здании. Малько заявил, что Филармония платит моему издателю за все «незаконные» исполнения моих партитур по списанным материалам. Затем Хаис спросил, куда надлежит перевести мой гонорар. Я указал мой банк в Нью-Йорке. Хаис записал. При этом ни слова о прибавке к моему гонорару, лишь напряжённо смотрит, когда же заговорю об этом я.
Тем временем он пытается поторговаться со мной относительно размера суммы, которую мне надлежит получить за приезд. Это меня бесит, хотя я не показываю вида. Когда же он, не смущаясь, заговаривает о моих концертах в будущем году, я отвечаю:
- Едва ли это выйдет. Ведь мне концерты с Ленгосфилом не выгодны. Я лучше поеду на юг, в Харьков, на Кавказ, где мне платят вдвое больше.
Хаис откинулся на спинку. Эффект от моей фразы был так велик, что даже я его не учитывал. Малько мнётся и выгораживается, что он совсем недавно директор, а все переговоры велись при Климове. Я его успокаиваю, говоря, что вполне отдаю себе отчёт в этом. Хаис заикается и Малько старается смягчить разговор.
Выходит, будто с Хаисом я вовсе не желаю вести переговоры о будущем сезоне, но может сговорюсь с Малько. Хаис вскакивает и говорит, что он выйдет, дабы не мешать нашему разговору. Мы его удерживаем и он остаётся, но через короткий промежуток времени всё-таки под каким-то предлогом выходит.
Малько хохочет. По-видимому, он очень доволен инцидентом, так как моим ходом я даю ему козырь перед Хаисом в делах управления Филармонией. Затем Малько переходит на другие темы и, коснувшись «Огненного ангела», рассказывает анекдот про Брюсова. Оказывается, когда умер Брюсов, у его жены стали просить его неопубликованные рукописи. Последних не оказалось или было слишком мало, но жена предложила его дневник, который он вёл последнее время на древнегреческом языке, блистая своей учёностью. Дневнику страшно обрадовались и немедленно засели за его перевод, но тут выяснилось, что почтенный коммунист в дневнике на чём свет стоит ругает советский строй. Так и неизвестно, что с дневником сделалось.
Возвратился Хаис. Обменявшись с ним несколькими фразами, я простился - с Малько мило, с Хаисом вежливо.
Но всё-таки хороши, так ни копейки и не прибавили и лишь вскользь дали понять, что они не могут выходить за пределы той суммы, которая утверждена, ибо, случись ревизия, им намяли бы за это шею.
Вернувшись домой, я повторял 2-й Концерт и спал. Пташка ушла с Лидусей смотреть соболь. Приходила Катя Шмидтгоф, сообщая, что она нашла какую-то замечательно выгодную квартирку для себя, но для этого ей нужно двести пятьдесят рублей, которых у неё нет. По-видимому, если не концерт в её пользу, то хоть что-нибудь. Пообещал ей половину - пришлю из Москвы, ибо сейчас у меня на руках денег не так много - весь мой гонорар Ленгосфил переводит прямо в долларах за границу.
Звонил Хаис и говорил о тягостном впечатлении, которое произвёл на него сегодняшний разговор. Он-де не виновен, а виноват Климов, который был тогда директором и теперь вышел в отставку. Врёт: конечно, всеми этими делами ворочает Хаис. Но сейчас, говоря по телефону, я был корректен и сказал:
- Вы вправе говорить это, ибо все письма из Ленгосфила ко мне были подписаны не вами, а Климовым.
Такой оборот мало удовлетворял Хаиса, ибо вполне соглашаясь с формальной стороной его объяснений, я всю вину всё же оставлял за ним. Так разговор ничем и не кончился.
Телеграмма от Якулова из Тифлиса. По-видимому, вопрос с постановкой моего балета у Дягилева налаживается. В связи с этим писал письма и телеграммы Дягилеву в Париж и Якулову в Тифлис.
В семь часов явилась Пташка в сопровождении Лиды и моряка, который живёт у них в квартире, очень молчаливого и корректного человека. Сидели, болтали. Я и Лидуся вспоминали Териоки и всякие шутки и шалости того периода.
Вечером никуда не пошли и легли спать пораньше.
Свободное копирование
