Сергей Прокофьев. Дневник - 2087

17   февраля

В десять часов утра Ленинград, а перед тем несколько взглядов в окно на занесённые снегом окрестности. Знакомые очертания Саблина я на этот раз рассмотрел, несмотря на белый полог, скрывающий их.

Расставшись на Николаевском вокзале с Асафьевым, поехали в «Европейскую» гостиницу, где получили замечательный номер: просторный, светлый, состоящий из огромной гостиной, спальни, ванной, передней и даже комнаты для любовника, как я назвал прилегавший к передней большой тёмный чулан.

Первым появившимся лицом была Катя Шмидтгоф. Она рассказывала, как успешно перед катастрофой с потерей руки шли её занятия в театре, и что хотя теперь, конечно, её актёрская карьера погибла, она всё же могла бы учиться режиссуре, к которой чувствует большое призвание. Словом, не могу ли я дать концерт в её пользу, - и тогда она могла бы два года учиться режиссёрскому искусству с тем, чтобы вновь войти в театральный мир, который так трагически для неё закрылся. Просила она это с той же милой бесцеремонностью, с которой её брат забирал у меня когда-то деньги.

А с другой стороны, если стать на её точку зрения, то ведь в сущности это так просто: вот взял я, да и дал липший концерт (не всё ли равно: одним больше или меньше - ведь и так много даю), а смотришь - у неё новая жизнь создастся.

Но я рассудил, что потеря руки слишком большой гандикап[1] для того, чтобы рассчитывать на удачный исход этих занятий, да и не так просто было бы организовать концерт. Поэтому я ответил, что в мой ленинградский приезд я связан с Филармонией и поэтому никакой концерт вне её невозможен.

Затем я отправился на репетицию симфонического концерта, а Катя Шмидтгоф долго сидела с Пташкой, рассказывала ей про свою жизнь.

Она уже третий раз замужем. Первый раз она вышла замуж в 1917 или 1918 году, вскоре после моего отъезда в Америку, за актёра. Это был брак по любви и поездка их в Сибирь, куда её муж отправился играть, осталась лучшим воспоминанием её жизни, несмотря на все трудности междуусобствовавшей Poccии. Но счастье длилось всего лишь несколько месяцев - муж заболел и умер, оставив её в самом беспомощном состоянии и безнадёжном настроении.

Всостоянии подобной безвольности она вышла замуж за коммуниста, которого не любила, но в котором надеялась найти опору. Этот коммунист, типичный самец, был человек жестокий и ревнивый, и Катя Шмидтгоф была с ним несчастлива. Он запирал её и чуть ли не бил. Во время одной из подобных сцен один молодой человек пытался за неё заступиться, но во время схватки был убит коммунистом. Очевидно, муж ревновал молодого человека, хотя Катя утверждает, что к тому не было основания. Коммуниста посадили в тюрьму; но не прошло нескольких месяцев, как он вновь появился перед своей женой, освобождённый благодаря какому-то манифесту. Катя в ужасе перед ним отшатнулась, но он вновь требовал её в жёны, говоря:

- Ведь вы всё равно не скоро найдёте такого мужчину.

Катя, однако, к нему не вернулась, и теперь она замужем в третий раз за морским офицером, имеет от него ребёнка и довольно счастлива, хотя муж и много отсутствует, плавая по северным морям. Катя Шмидтгоф безостановочно курит, довольно ловко зажигая спички одной рукой.

Моя сегодняшняя репетиция происходила под управлением Малько - с новой программой, а именно: Сюита из «Апельсинов», «Классическая» Симфония, новая Увертюра и 2-й Концерт. Из этой программы сегодня Малько репетировал «Апельсины» и Симфонию: ничего, как всегда серьёзно и аккуратно, но без полёта и увлечения.

Когда я выхожу на улицу, то внизу огромный хвост за билетами. Меня узнают и аплодируют. Вот уж долготерпение! Стоят в хвосте два часа, да ещё аплодируют.

Возвращаюсь в «Европейскую» и с сожалением вижу, что рояля ещё нет, а между тем ещё в прошлый приезд я договорился с Хаисом, что мне пришлют его из Филармонии сегодня утром. Нетерпеливо звоню в Филармонию, там говорят, что рояль почему-то задержался, но его вот-вот пришлют. Досадно, ибо сегодня вечером мой первый клавирабенд и необходимо повторить программу, которую я не играл почти три недели.

В четыре часа наконец сообщают, что рояль привезли в гостиницу. Я открываю двери, убираю мебель и жду, но проходит полчаса и рояль не появляется. Спускаюсь в вестибюль и вижу, что огромный рояль действительно стоит, но вокруг него никого нет. Оказывается, что во время того, как его втискивали в отель, убежали лошади, на которых его перевозили, и извозчики их ловят; почему целые полчаса - неизвестно. Я опять звоню в Филармонию и наконец в половине шестого вечера рояль вваливается в мой номер на девяти коридорных, похожий на сороконожку.

Я сел за повторение программы, но в общем вся эта комедия с роялем испортила мне весь день. Не успел ни отдохнуть после некрепкой ночи в дороге, ни поупражняться как следует.

Вечером Колонный зал набит битком. Играю почти хорошо, кроме отдельных гаф[2]: пресловутый конец первой части в 5-й Сонате, кое-что в «Мимолётностях» и т.д. Успех по установленному плану: хороший после 3-й Сонаты и «Мимолётностей», сдержанный после Пятой, и бурный, как только заиграл Марш из «Апельсинов» и прочие мелочи. В конце три или четыре биса и рёв с пронзительными выкриками, пока не потушили электричество и даже после.

Андрей Римский-Корсаков, который уже написал хорошую рецензию про прошлый концерт, заговаривает о совместном создании вещи с текстом Разумника, декорациями Петрова-Водкина и режиссурой Мейерхольда. Я вообще далёк от принятия каких-либо подобных решений, но раз ко мне обращается Андрей Римский-Корсаков - доселе мой принципиальный враг, а ныне новообращённый хвалитель, то я ускользаю, мягко говоря, что я всё равно завален работой до конца этого года, а потому не лучше ли отложить разговоры об этом проекте до моего следующего приезда.

Появляется Добычина и с тихой назойливостью меня преследует, чего-то добиваясь, по-видимому, того концерта в пользу квартетного общества, от которого я считал себя отвертевшимся. Пока я выхожу на вызовы, она стоит за колонной на пути в артистическую и тихим голосом говорит:

-      Вот, орут. Может быть, вы думаете, что это успех? Может быть, вы думаете, что это любовь? Нет. Любовь не в крике, а в тихом понимании.

Я помню, что У неё связи в ЧК, и выслушиваю её. Но появляются Карнеевы, и Лидуся издали видит скуку на моём лице. Она подходит ко мне и отводит в сторону:

-      Спасти вас, Сергуся, от этой старухи?

-      Ах, ради Бога, Лидуся, - она отравит мне весь приезд.

Мы берёмся под ручку и за колоннами отходим подальше от Добычиной. Вдруг аплодисменты, которые начали было стихать, раздались с новой силой. Оказалось, что двигаясь позади колонны, мы попали в поле зрения публики, которая, увидев меня, захлопала сильнее. Мы сконфузились и быстро исчезли.

Вернувшись в артистическую, я застал там много народу. Среди них - Асафьев, Дранишников, Оссовский, Малько, Катя Шмидтгоф, брат и сестра Алперсы, Рудавская и пр. Последняя утром звонила ко мне, так как при прошлой встрече я пообещал ей билет на концерт. Сообщая в ответ, что билет ей будет оставлен в конверте в бюро отеля, я спросил её:

-      Антонина Александровна, а сколько раз вы замужем? - вопрос вполне естественный ко всякой красивой женщине в советской России.

Но с обычной своей рассудительностью, она остановила меня словами:

-      Сергей Сергеевич, о таких вещах неудобно говорить по телефону.

Пташке очень нравятся Карнеевы и она уговорилась с Лидусей, которая всё-таки осталась модницей, ехать завтра смотреть меха. Меха - это то, что необходимо закупить в России всякому человеку, обитающему за границей.