15 февраля
Голова прошла. Можно поупражняться к концерту, а то вчера совсем не играл, да и в последние дни пребывания в Ленинграде тоже не играл.
Завтракали на Пречистенке вместе с Асафьевым.
Когда третьего дня мы заседали в купе, то все они, Асафьев, Экскузович и Рапопорт, ехали в Москву на важное заседание относительно театральной политики - совещание, которое должно было по существу решить всё последующее направление театральных репертуаров. Состоялось оно вчера, а сегодня за завтраком Асафьев с увлечением рассказывал о происшедшем.
Бой был между двумя лагерями: коммунистическим, желающим из театра сделать прежде всего студию пропаганды («коль на рабочие деньги, так чтобы в пользу рабочему классу»), и театральным, желающим, чтобы театр прежде всего был театром, а не политической ареной («коль на деньги рабочих, так чтобы рабочим было интересно»).
Соль в том. что коммунистическую точку зрения защищали, разумеется, коммунисты, а театральную - некоммунисты, а может и антикоммунисты, а потому последних можно было в любой момент обвинить в контрреволюции и, следовательно, им надлежало быть очень осторожными и скромными.
Началось с того, что Экскузович выпустил Асафьева читать доклад об опере, который, по собственному его признанию, кроме скуки на заседающих другого впечатления не произвёл, и он сам перепрыгнул через добрую половину доклада, лишь бы скорее кончить.
Яворский, человек довольно высокопоставленный среди музыкальных чиновников, прочёл тоже что-то малопонятное, заботясь прежде всего, чтобы его не могли обвинить ни с той стороны, ни с другой.
Луначарский же, председательствовавший совещанием, предпочёл молчать: по положению он коммунист, но по вкусам эстет и театрал, а потому ему тоже надо было лавировать. Этим воспользовались присутствовавшие на совещании коммунисты и принялись громить театралов, резко и грубо, без всякой любви к театральному делу.
Тут поднялся Мейерхольд - с одной стороны, коммунист и почётный красноармеец, с другой стороны - яростный театрал. Он начал следующим образом:
- Товарищи, прежде всего попрошу вас не перебивать меня: я очень волнуюсь, только что выпил валериановых капель и за себя не ручаюсь. Помните, прошлый раз, когда меня перебивали, то что вышло?
(О том, что вышло в прошлый раз, Асафьев не знает, так как он отсутствовал, но, по-видимому, вышло что-то очень неприятное).
- Вы, товарищи коммунисты, по-видимому, плохо осведомлены о том, чего хотят товарищи рабочие.
(Мейерхольд роется в карманах и вытаскивает оттуда письмо).
- А вот обращение ко мне рабочих такого-то завода, у которых мы выступали. (И он читает просьбу давать вещи драматические или комические, но ни коим
образом не назидательно-политические).
- Что же, товарищи коммунисты, вы хотите такие пьесы, чтобы рабочие перестали ходить к нам в театр? А если театры будут пустые, то коммунистическому правительству придётся увеличить субсидии на поддержку их. А чьи деньги будете вы на это тратить? Рабоче-крестьянские, то есть заставите платить рабочих за пустой театр вместо того, чтобы они платили за наполненный, то есть доставляющий им удовольствие.
К концу своей речи Мейерхольд так раскричался, что получился скандал и объявили перерыв. Луначарский говорил, что он вообще мечтает уйти из Наркомпроса, но украдкой хихикал себе в усы. Чем дело кончилось, Асафьев не знает, так как он уехал, но, во всяком случае, он говорит, что только Мейерхольд мог произнести такую сногсшибательную речь, ибо бояться ему нечего, так как посадить почётного красноармейца в тюрьму неудобно, а выслать заграницу - так Мейерхольд отлично и за границей устроится, и потеряет лишь Москва.
За этими рассказами пролетел весь завтрак, а затем мы вместе шли по улице. Ввиду телеграммы от Дягилева, спрашивающего относительно Якулова, я звонил по телефону последнему. Но Якулов оказался в Тифлисе, и я говорил сначала с его женой, потом с братом. Брат обещал телеграфировать ему в Тифлис. Значит, Дягилев решил всерьёз ставить мой балет, следовательно, вступил в свои права исключительного обладания этим балетом на три года, а потому вопрос о его постановке в Мариинском театре в числе одного из трёх балетов прокофьевского балетного спектакля отпадает.
Искали с Асафьевым, чем бы дополнить этот спектакль. Мне приходило в голову взять увертюру и матлот, написанные два года тому назад для Романова, прибавить к ним три или четыре номера из Квинтета и присочинить один или два связывающих номера, в которые входили бы темы из того и другого. Если всё это оркестровать и придумать к этому сюжет, то между делом мог бы родиться новый балет.
Вечером отправил Пташку в Большой театр на «Китеж», а сам отправился в Колонный зал давать концерт для беспризорных. Какой-то скептик сказал:
- Это не для беспризорных, а для пуль беспризорных, ибо нет другого способа от них избавиться.
Очень приятно было играть в нарядном Колонном зале, который гораздо красивее Большого зала Консерватории, да и звучит здесь лучше. Сегодня я играл лучше, чем ту же программу в первый раз четвёртого февраля, но всё же в финале 4-й Сонаты все четыре пассажа с перехватами обеими руками гаммок - мимо. В конце вечера огромный успех. Я бисирую Маршем из «Апельсинов» и Гавотом из «Классической». В зале рёв.
На концерте была Надя Раевская, которая пришла ко мне в артистическую с интересной рыжей дамой, из артистической студии Вахтангова. Она жена Надиного бо-фрера - Шереметева, которого я уже видел, но фамилии её я не запомнил. Затем явились благодарить меня представители комитета по ликвидации беспризорности: мужчина и древняя старушка. Последняя была трогательна, говорила:
- Если я умру, не забудьте беспризорных. У нас ведь план ликвидировать их
31 три года, и ребята ведутся строго по этому плану, но для осуществления его нужны средства.
Затем она ещё раз благодарила меня за концерт в их пользу. Я отвечал:
- Ликвидация беспризорных - общее дело. Я работал на это дело час, а вы посвящаете всё ваше время, поэтому не вы должны благодарить меня, а я вас.
Свободное копирование
