14 февраля
Утром Москва и на вокзале Цуккер. В «Метрополе» тот же номер, который в наше отсутствие не сдавали и хранили за нами за полплаты.
Сразу начались телефонные звонки тех, кого я отложил до моего возвращения из Ленинграда. Перед отъездом из Москвы было очень удобно всех просить позвонить в день моего возвращения, теперь же приходилось расхлёбывать. К тому же у меня была тяжёлая голова, я чувствовал себя усталым и даже днём спал.
Вечером торжественный юбилей пятилетнего существования Персимфанса. Я подчеркнул, что приехал из Ленинграда как раз ради этого юбилея и даже мой последующий концерт для беспризорных был прилажен к этому приезду на юбилей.
Концертная программа юбилея состояла только из двух относительно коротких номеров - «Поэмы экстаза» и «Скифской» сюиты, исполнением которых особенно гордился Персимфанс. Ввиду торжественного случая я в первый и последний раз одел смокинг, но это, пожалуй, оказалось некстати, ибо в толпе я выглядел каким-то инородным телом, свалившимся из-за границы. Смокинг в сущности никто не носит, за исключением, пожалуй, некоторых артистов, с успехом съездивших за границу и своим смокингом подчёркивающих свою причастность к иностранным успехам. На моих концертах я, по крайней мере, в смокинге видел только двоих - Сараджева и Яворского.
Нас посадили в восьмом ряду, рядом с папашей Цуккера и здоровенным красноармейцем, который, видимо, скучал за «Поэмой экстаза», но впоследствии сказал довольно сильную речь, будучи делегатом от какого-то учреждения, для которого когда-то выступал Персимфанс.
После «Экстаза» эстрада была очищена, направо был водружён большой стол для почётного комитета под председательством Луначарского, а за столом были посажены делегаты, которые затем выступали с приветственным речами. С левой стороны расселся Персимфанс с Цейтлиным во главе. Последовал миллион речей, которые вначале интересно было послушать, а потом просто приходилось высиживать, ибо уйти было, разумеется, нельзя.
Луначарский говорил очень талантливо и любезно, хотя Персимфансы утверждают, что за всю их пятилетнюю карьеру он не оказал им ни малейшей поддержки, а казалось бы, такому коммунистическому по своему духу институту как оркестр без дирижёра на чью же рассчитывать поддержку, как не на наркомпросскую!
Говорил также Сосновский, тот, который монотонно заморил меня в антракте одного из моих концертов, но на этот раз говорил он довольно недурно.
Выступила ещё масса других лиц - от театров, Консерватории, рабочих организаций и пр. Говорил также Держановский, но его хриплый голосок не был слышен.
Наконец антракт и обратное водворение всех стульев и пюпитров на эстраду. Играли «Скифскую» сюиту. Пляска нечисти вызывает громкие аплодисменты. Довольно настойчиво вызывают меня, но я не встаю, так как сегодня не мой день. Однако, в конце «Скифской» сюиты новые вызовы по моему адресу, на этот раз аплодирует и Цейтлин с эстрады. Тогда я встаю и иду к эстраде, чтобы пожать руку Цейтлину. Он протягивает мне руку и сильным движением поднимает меня наверх на эстраду, причём мы оба, потеряв равновесие, едва не летим обратно. Прежде чем раскланяться с публикой, я трясу руку Цейтлину, поздравляю его с юбилеем и затем мы публично целуемся. Вообще какую-то демонстрацию внимания надо было сделать, потому что я до сих пор никак их не приветствовал по поводу юбилея.
После спектакля - ужин. У меня болит голова, хочется спать и кроме того, завтра концерт, но уклониться от ужина невозможно - уж и так многие видные лица, на которых рассчитывали, на ужин не являются. За столом на почётных местах приборы с карточками Луначарского и Литвинова пустуют. Чувствуется, что ужин не совсем удачен.
Как и всегда, много тостов. Намекают и мне, но я уклоняюсь, объясняя, что мой тост я сказал ещё полчаса тому назад в лице «Скифской» сюиты. Один из критиков воспевает индустриализацию деревни и предлагает, чтобы музыка более и более машинизировалась. Тут уж мне хочется встать и провозгласить тост за Ганона, впрочем, меня удерживают за фалды, так как такой тост был бы некстати.
К часу ночи ужин оживляется, так как все уже подпили (но не я). Довольно беспорядочные тосты следуют один за другим, пользуясь этим и напоминая Цуккеру о моём завтрашнем концерте, я делаю знак Пташке и мы удираем. Однако мы усажены на такое место, что удрать потихоньку нельзя. Приходится двигать столы, стулья. Кто-то ещё раз выражает желание, чтобы Прокофьев сказал речь, и под это желание мы исчезаем.
Свободное копирование
