Сергей Прокофьев. Дневник - 2083

13   февраля

День более спокойный. Я принимаю посетителей. Является Вейсберг (!) и Добычина. Последнюю я помню всегда милой, простой и сердечной. Бенуа рассказывал, что у неё теперь большие связи в коммунистических верхах и вследствие этого она в зависимости от желания может быть очень полезной или очень неприятной. Сегодня вид у неё похоронный и говорит она тихим голосом.

Дело в том, что вчера на концерте она уже намекнула мне, что Кружок Камерной музыки, председательницей которого она состоит, - при последнем издыхании за отсутствием средств. Нечем платить за помещение, и если я не протяну им руку помощи, дав концерт в пользу этого кружка, то он погибнет. Вчера на концерте я как-то отвертелся от её наступления, но сегодня она явилась в сопровождении Вейсберг и тихим голосом стала на меня нажимать. Мне же не только не хотелось давать ещё лишний концерт (лучше поехать к Асафьеву в Детское), но я кроме того знал, что таких кружков несколько, и если я сыграю для одного, надо играть и для другого. Словом, после двадцати минут мучительных отказов я, наконец, сбыл обеих дам с рук, ибо меня ждали уже следующие группы.

Вторая группа была менее тягуча, но более опасна: тут тоже хотели концерт, но на этот раз в пользу МОПра, а это по расшифровке означало в пользу международного общества помощи революционерам, то есть, если бы я дал такой концерт и если бы коммунисты это всюду разрекламировали, то мне ни одно государство не дало бы больше визы, ибо это не российское общество, а именно международное учреждение построения микробов, вызывающих брожение. Впрочем, я это дело ликвидировал просто и откровенно, сказав:

-      Вы понимаете, я очень хотел бы вам помочь, но так как мне приходится много концертировать по заграницам (а чтобы я концертировал за границей важно для советской России), поэтому было бы осторожнее меня не втягивать в это предприятие, дабы мои заграничные концерты не встретили препятствий.

Моё объяснение было настолько простым и точным, что они сразу согласились со мной и удалились, дав место Балаеву, когда-то моему учителю русского языка в Консерватории.

Балаев - старичок, теперь он директор гимназии. Здесь тоже требовалось моё выступление в пользу чего-то, но он сам честно прибавил, что хотя исполняет желание пославших его, но вполне понимает безнадёжность своей просьбы. Таким образом, третий проситель был ликвидирован безболезненно и мы, расцеловавшись, расстались.

Днём пришлось пойти на общедоступный филармонический концерт: вчера очень просил Малько и даже взял с меня слово. Нас провели на почётные места в бывшую царскую ложу. Концерту предшествовала лекция, которую читал Карнович, «Вариации» которого я дирижировал лет пятнадцать тому назад на консерваторском акте, когда он оканчивал Консерваторию, а я был учеником дирижёрского класса. Вероятно, по заранее установленному с Малько плану, он в одном месте свою лекцию повернул так, что она коснулась и меня, хотя мои сочинения на сегодняшнем концерте не исполнялись. Это дало повод указать с эстрады на меня, сидевшего в ложе, публика зааплодировала, я встал и кланялся.

На этом же концерте исполнялись несколько романсов Римского-Корсакова в корсаковской же оркестровке. Эти партитуры всего лишь недавно раскопаны в архиве покойного композитора и сегодня они зазвучали в первый раз, впрочем зря, ибо оркестрованы они бледно, совсем не по-корсаковски.

Вернувшись с концерта, собирали чемоданы ввиду отъезда в Москву. Ехали мы в Москву всего на несколько дней, дабы затем снова вернуться в Ленинград.

Когда на санках мы подъехали к Николаевскому вокзалу, наш извозчик остановился бок о бок с другим извозчиком, - наши лошади вдруг взыграли. Не то наша лошадь заинтересовалась соседней кобылкой, не то просто она была бешеная, только начала выделывать такие прыжки и фортели, что оглобли затрещали. К тому же оглобля сцепилась с оглоблей и нельзя было двинуться ни вперёд ни назад. Пташка, сидевшая со сцепившейся стороны, заволновалась и закричала:

-      Вылезай, вылезай скорее!

Но это было не так просто, так как полость была застёгнута и завалена чемоданами. Пока я пытался выбраться из неё, лошадей разъединили и Пташка спохватилась, что впопыхах пропала её сумочка. Мы стали смотреть направо-налево, в это время услышали, как шагах в пятнадцати позади нас какие-то восклицания. Оказалось, что упавшую в снег сумочку подобрала баба и стала быстро удаляться, но её уличил какой-то пьяный человек, сумочка была отобрана и возвращена нам. Собравшаяся толпа выражала негодование по поводу происшедшего, а пьяный человек стал требовать с меня рубль за спасение. Требовал он очень энергично, но столько энергии и не требовалось, так как я с большой охотой дал ему этот рубль. Пьяный удалился под восклицания из толпы:

-      Стыдно, гражданин, зачем же вы деньги вымогаете.

У     нас было опять то же купе в международном спальном вагоне. В этом же вагоне ехали в Москву Экскузович и Асафьев, а в соседнем - главный режиссёр Мариинского театра Рапопорт, очень напоминающий бога Доннера из «Золота Рейна». Вся эта встреча предвиделась заранее и было решено её использовать для переговоров о будущих постановках моих вещей в Мариинском театре.

Вскоре после отхода поезда все собрались у меня в купе. Разговор касался прежде всего будущей постановки «Игрока», причём Экскузович обещал отдать мне мою оригинальную партитуру, застрявшую у него в библиотеке Мариинского театра, а я обещал, что премьера «Игрока» будет в Мариинском театре, о чём, впрочем, мы уже говорили два года тому назад в Париже. Кроме «Игрока» намечался ещё балетный спектакль, в который вошли бы «Шут», «Ала и Лоллий» и, если удастся добиться разрешения от Дягилева, то мой новый советский балет[1].

На мой осторожный вопрос о Мейерхольде как режиссёре «Игрока», ибо он должен был ставить и в 1917 году, Экскузович ответил охотным согласием.

Вообще Экскузович был интересен, даже блестящ и старался шармировать. Асафьев сидел в углу и по большей части молчал, а что такое Рапопорт - осталось для меня загадкой. Я интересовался, в какой мере он коммунист, ибо он ни с того ни с сего затеял разговор о том, что хорошо бы, если бы я написал что-либо к предстоящему десятилетию Октябрьской революции. Впрочем, эта тема была поддержана вяло и замерла.

Говорили ещё о «Трёх апельсинах», о возможности поездки с ними за границу и о необходимом исправлении в связи с этим некоторых промахов постановки.

-      Вот подождите, - говорил Экскузович, - брошу я надоевшее мне директорство и сделаюсь режиссёром. Тогда посмотрите, как я поставлю «Апельсины».

Заседание кончилось и все разошлись по своим купе. Я задержал Асафьева и спросил, не было ли неприятно Экскузовичу, что я заговорил о Мейерхольде.

Асафьев:

-      Наоборот, он очень доволен, что через тебя можно заполучить Мейерхольда. Так к нему было обращаться неудобно, а через тебя дело выйдет очень ловко.