Сергей Прокофьев. Дневник - 2065

26   января

Проснулись оба вялые. Или нас замучали, или простудили, словом, надо сосредоточиваться и над собою поработать.

Появился Держановский, худой, в валенках, с бородёнкой и хитро глядящими глазёнками из-под качающегося пенсне, - и предлагал пойти с ним выбрать фортепиано для сегодняшнего вечера, но мне было лень и я поручил выбор его собственному таланту.

Днём явились Це-Це, чтобы наконец поговорить о наших условиях, до которых всё не хватало времени. Ругали Ленинградскую Филармонию и главного заправилу Хаиса, который постарался выкатить мне самые невыгодные условия и ещё хвастался этим. Что касается Персимфанса, то у них каждый член оркестра получает по двадцать рублей за концерт, а если остаётся прибыль сверх этого, то она отчисляется в кассу. На мне они наживаться не хотят и согласны, чтобы вся чистая прибыль за малым отчислением пошла в мою пользу. Но они обязаны представить отчёт о своих условиях с заграничными артистами, а такая формула неприемлема: надо выставить гонорар, причём этот гонорар должен быть в пределах известной нормы. Словом, они мне предлагали, чтобы, не выставляя слишком высокого гонорара, они мне заплатили за дорогу, за номер, суточные и вообще всё, что можно придумать.

Мне ещё в Париже Яворский говорил, что очень важно дать один концерт в пользу чего-нибудь, и как только Цуккер слегка заикнулся в этом смысле, я сейчас же заявил, что один из моих клавирабендов я хочу дать в пользу беспризорных, что сразу произвело весьма приятное впечатление на Це-Це.

По их уходе я продолжал чувствовать себя кислым и три раза засыпал.

Вечером заехал Держановский и мы отправились на закрытый концерт Ассоциации Современной Музыки, в которой ворочает Держановский. Об этом закрытом концерте «для одних музыкантов и лиц искусства» Держановский вёл со мной переписку ещё в Париже. Хотел он также, чтобы пела Пташка, но она ему ответила ни да ни нет, а так как теперь нас успели затормошить в Москве, то голос был в среднем состоянии, и потому решили, что лучше не петь, чем понижать от утомления.

Держановский страшно волновался и объяснял:

-      В зале триста мест, желающих полторы тысячи, все обрывают телефон, непопадающие кричат - с вами только наживёшь врагов!

Приехав в концерт, я встретил многих знакомых, в том числе Шуру Сеженскую, мою троюродную племянницу, которая так и осталась у меня в памяти шалуньей- девочкой, а теперь оказалась дамой с проседью; также Костю Сеженского, её двоюродного брата и мне троюродного племянника, с которым, впрочем, родства у меня нет, так как он приёмный сын. Косте лет под двадцать, он уродец, очень нелепый, учится в Консерватории и кажется потрясён, что у него такой знаменитый дядюшка.

Встретив Асафьева, рассказываю ему про козни Хаиса. Асафьев волнуется:

-      Как патриот своего города, я возмущён. Надо с ним поговорить.

Держановский сообщает, что могу идти в зал, так как концерт начинается с «Еврейской увертюры», после которой поёт певица, а я играю только потом. Зал не очень большой, но набит до отказа. Пока я иду через него, все аплодируют, когда я наконец сажусь на единственный оставленный мне стул в первом ряду, на эстраде появляется Сараджев и говорит мне речь. Я волнуюсь, но всё же замечаю, что цитату о Гансе Заксе, ввёрнутую Сараджевым, он переврал.

После окончания речи - вторая овация. Затем исполняют «Еврейскую увертюру», у фортепиано - директор Консерватории Игумнов. Так как я сижу в первом ряду, то звук не сливается и я не получаю удовольствия от исполнения. По окончании увертюры Игумнов спускается в зал, несколько человек пересаживаются, и он садится на освободившийся стул рядом со мной.

Игумнов довольно занятная личность, длинный, бритый, нервный, с торчащими изо рта остатками зубов. Мне интересно на него посмотреть, так как уже лет двадцать, как я про него слышу, ещё с тех пор, как я гостил в Сухуме у Смецких.

Затем появляется певица, которая, волнуясь, поёт мои романсы - первые два плохо, третий довольно своеобразно.

Далее моя очередь. Я вылезаю на эстраду, играю 3-ю и 5-ю Сонаты и «Токкату». Рояль крикливый и плохой: Держановский в выборе не отличился. Я играл со средним спокойствием, а в 3-й Сонате совершенно непонятным образом замечтался и остановился. Впрочем, сейчас же спохватился и дальше дело пошло без ляпсусов. После аплодисментов сыграл на бис «Гавот», Оп.32. После окончания спускаюсь с эстрады, толкотня невероятная, все ко мне подходят: тут и Игумнов, и инспектор Консерватории, вручающий мне книгу, в которой есть обо мне статья, и старый Юргенсон, когда-то громовержец, а теперь служащий небольшим чиновником в Музсекторе, который занимает его же собственный магазин. В толкотне Юргенсон успевает сказать мне, что он позвонит ко мне и зайдёт, чтобы поговорить. Таким образом, вопрос, который Мясковский находил таким щекотливым, по-видимому, сам собой идёт к разрешению. Подходит Б.Б.Красин. Он уже звонил ко мне, но подвернувшийся к телефону Цейтлин ответил, что меня нет дома. Красин связан с Росфилом, враждующим с Персимфансом, а потому Це-Це всячески ограждали меня от него. Учитывая это и помня, что полтора года назад Красин был со мной чрезвычайно любезен в Париже, я на этот раз встречаю его с подчёркнутой внимательностью. Появились снова Костя и Шура Сеженские. Пташка находит Костю трогательным, а Шуру противной, но Шура успевает обмолвиться, что у неё остались кое-какие фотографии моих родителей - и Пташка настораживается. Дело в том, что все мои семейные фотографии погибли вместе с петербургской квартирой, и теперь Пташка задалась собрать у моих родственников и знакомых то, что у них сохранилось в альбомах. Я расспрашиваю у Шуры, что сталось с другими моими московскими племянницами и племянниками. Как-никак, у отца была сестра, у неё четыре дочери, мои кузины, а у четырёх этих кузин - несметное количество потомства, двоюродных братьев и сестёр этой Шуры. Но Шура говорит, что они распались и она большинство из них потеряла из виду, чем я, впрочем, мало огорчён, так как в большинстве случаев это был народ довольно серый. Наиболее интересная из племянниц, Надя Фалеева, заделалась драматической артисткой и гастролирует где-то в провинции.

Публика начинает расходиться, так как надо пробираться в другое учреждение, где будет ужин. Одеваемся и идём в находящийся по соседству клуб - для улучшения быта учёных, как раз то самое Цекубу, благодаря которому Держановский сохранил любимую комнату. Это огромный особняк, принадлежавший старой одинокой генеральше, умершей с наступлением большевизма. Цуккер не выпускает случая, чтобы указать, что, вот, в старые времена такую махину занимала одинокая старуха, которая, может быть, из комнаты в комнату не могла передвинуться, а теперь это достояние писателей и учёных, которые могут чествовать в нём Прокофьева.

В огромной зале поставлена целая серия длинных столов, на которых накрыт ужин. Я сижу между Асафьевым и Е.В.Держановской. Пташка - рядом с Мясковским. Тут же за столом Персимфансы. Яворский, кое-кто из молодых композиторов. Тосты, фотографии. Держановский старается сниматься около Лины Ивановны. Вообще он. Мосолов и другая молодёжь всячески за нею ухаживают. После нескольких тостов мне начинают намекать, что и я должен бы сказать что-нибудь. Я всячески отворачиваюсь, но чувствую, что говорить в конце концов надо, и потому встаю. В зале быстро водворяется тишина, возгласы удовлетворения «А!» Словом, ждут от меня многого. Но за кого и за что пить? Я догадываюсь выпить за музыкальную Москву, которую особенно научился ценить после всех моих шатаний по белу свету. Пью, аплодируют, хотя, по-видимому, ждали, что я скажу что-нибудь сложнее и цветистее. Позднее я перехожу к другому столу, за которым собрались все молодые композиторы и к которому уже присоединились Мясковский, Асафьев и Беляев. Нас снимают всех вместе и я выхожу невероятной рожей. Вообще же мне оказывается столько внимания, что я совершенно ошеломлён отношением ко мне. Сообщают, что в «Вечерней Москве» появилась первая рецензия, которая отмечает политическую важность моего приезда. В час ночи я вдребезги измучен и, хотя пиршество, по-видимому, склонно продолжаться, мы с Пташкой решили бежать. Уходим под аплодисменты всего зала. Внизу меня ловит Костя Сеженский. Он, оказывается, тоже принял участие в ужине, но сидел где-то далеко за пальмой, так что я его не видел. Он, по-видимому, опьянел от вина и от оваций по адресу дядюшки, и в нелепых и восторженных выражениях просит автограф на экземпляр 3-й Сонаты.