Сергей Прокофьев. Дневник - 2066

27   января

Наш номер тихий и спокойный, и после вчерашних торжеств мы порядочно проспали. Звонил Цейтлин и сообщил, что они приступили к репетиции второй программы, в том числе «Увертюры для семнадцати инструментов». Я решаю однако эту репетицию проспать: пусть немножко разберутся без меня. На мой вопрос, какое впечатление производит увертюра. Цейтлин мялся и начинал хвалить другие вещи. Вероятно, не разобрались ещё, или не привыкли к новой звучности, или просто скрипач Цейтлин, которого в этой пьесе обошли, не чувствует себя особо заинтересованным.

Использовал остаток утра и часть дня на то, чтобы хорошенько поиграть на рояле. А то в самом деле, когда надо быть во всеоружии, то как раз приходится заниматься всем чем угодно, кроме фортепиано. Погода смягчилась. На улице мягко и приятно. Завтракали с Пташкой вдвоём. С изумлением рассматривали царские орлы на Иверских воротах. Говорят, их оставили за невозможностью снять, не изуродовав здания, а кроме того, «советская власть так сильна, что несколько орлов её не поколеблят, хотя бы и в коронах».

Давал интервью, а вечером с Пташкой отправились к Мясковскому, куда пришёл также Асафьев. Так как соседнюю комнату с Мясковским занимает его сестра Валентина Яковлевна, чрезвычайно милая, то я просил у него позволения привести с собою Пташку - к ней в гости. Кроме нас и Асафьева, была другая сестра Мясковского, Вера, со своим мужем В.В.Яковлевым, но эта сестра много грубее Валентины и менее понимает Мясковского. Присутствовала ещё шестнадцатилетняя дочь Валентины Яковлевны, казавшаяся мне малосимпатичной со своим круглым, несколько одутловатым лицом и неприятными манерами. Её лицо мне странно воскресило в памяти облик её отца, которого я видел всего лишь раз или два у Мясковского много лет тому назад, вероятно, до рождения этой девицы. В те времена я однажды зашёл к Мясковскому и нашёл его расстроенным, а в доме говорили шёпотом. Мясковский объяснил причины: застрелился муж Валентины. Я спросил почему. Мясковский ответил:

-      Запутался в каких-то финансовых операциях.

Сегодняшний вечер прошёл очень мило. Мужчины собрались в комнате Мясковского, дамы сидели у Валентины Яковлевны. Говорили обо всём понемножку - и в общем ни о чём особенном.

Возвращались домой по мягкой погоде пешком. Я шёл впереди с супругами Яковлевыми, Пташка - сзади с Асафьевым. После американских небоскрёбов и парижских, насаженных один на другой домов, я любовался московскими переулками, из которых иные целиком состояли из просторных особнячков, тихих и уютных. Я высказал это Яковлеву, он ответил:

-      Да, может быть, так было раньше. Но теперь эти тихие особнячки укомплектованы до невозможности, а так как комнат много, кухня же одна, то эта кухня является часто местом пересечения интересов всех семейств.

И можно себе вообразить тот ад, который творится на кухне в момент, когда восемнадцать семейств, населяющих этот тихий особнячок, готовят на восемнадцати примусах восемнадцать обедов.

Когда мы с Пташкой остались одни, она рассказала мне интересные вещи, которые происходили сегодня вечером на дамской половине в то время, когда я сидел на мужской. Оказывается, дочка Валентины Яковлевны яростная комсомолка, нахваталась коммунистических лозунгов и создаёт своей матери настоящий ад, не давая ей открыть рта и обрывая всякую её фразу словами: «Ну уж эти твои буржуазные теории». Своими грубыми рассуждениями она испортила Пташке весь вечер, хотя Пташка из осторожности и старалась поменьше ввязываться в разговор такого типа. Параллельно с этим девица живёт на счёт матери, маникюрит ногти и пропадает неизвестно где. Асафьев, идя с Пташкой по тихим переулкам, добавил, что она изводит не только Валентину Яковлевну, но и Мясковского, доводя его иногда до того, что он кричит на неё и топает ногами. При всём моём желании, я не мог вообразить себе Мясковского кричащим и топающим ногами. Но этому приходится верить, раз так рассказывает Асафьев, который, вероятно, узнал это от самого же Мясковского.

Вернувшись в «Метрополь», мы с Пташкой возмущались и мысленно желали одутловатой племяннице скорее сбежать с каким-нибудь комсомольцем и тем очистить атмосферу.