Сергей Прокофьев. Дневник - 2017

9     октября

Не выспался. Днём ходил по делам: обратный билет, обратные визы, деньги, заходил в издательство и беседовал с Вебером о текущих делах.

Вечером премьера. Я первые два акта сидел в партере с Вебером и случайно приехавшим Боровским, а в третьем акте пошёл за кулисы. Терпис, балетмейстер, по-видимому, благожелательно ко мне относившийся и собиравшийся поставить мой балет, советовал быть повнимательней к артистам и выразить им мою признательность. Я принимаю намёк и бегу жать руки. Но хорошо в такой опере, как, например, «Тристан», где два лица и объелся, а в «Апельсинах» их миллион и я сбился с ног. Некоторые принимали мои благодарности радостно, другие корректно, но некоторые, как, например, Принц, которому режиссёр, вероятно, передал не одно моё замечание, еле жали руку и спешили исчезнуть. Очень смешно вышло перед началом спектакля, когда через сцену я шёл в зал. Я встретил тромбониста, которому надо выходить с герольдом на сцену в Прологе. Вероятно, он всю жизнь честно проиграл в оркестре, а тут его нарядили в шутовской костюм, намазали и привязали красный бант к тромбону. Он стоял и сердито перебирал свой инструмент. Когда я с улыбкой остановился против него, он сказал: «Да, вот столько немецких денег истрачено на эти декорации и на костюмы, а будут ли сборы?»

Итак, я бегал и жал руки, а спектакль тем временем протекал приблизительно в том же роде, как вчера на генеральной. Холи волновался, кричал из кулис на сцену, но сценические указания, которые я сделал, в жизнь не проводились. Очень эффектно вышло появление Кухарки. Аравентинос, художник (грек), сделал в этой сцене чрезвычайно ловкую перспективу: было впечатление, что сцена уходит на пять вёрст вглубь и когда в этой глубине появилась снизу Кухарка, то она казалась такой огромной, будто восходило какое-то колоссальное солнце.

Спектакль кончился, начались вызовы, довольно громкие, но не чрезвычайные. Появился из оркестра Блех. Я хотел к нему подойти, но он, что-то пробормотав, ускользнул, очевидно, враждебно настроенный, и пошёл кланяться. Появился директор Hörth и потащил меня на сцену. Я несколько раз выходил кланяться. Затем Блех исчез, а я для приличия благодарил старика Холи за работу. Так как я благодарил без похвал, то Hörth тут же демонстративно его расхваливал. После спектакля Боровский, Вебер и я отправились в большое новое кафе ужинать.