29 сентября
Поехали в Париж: я - получать визы для поездки в Берлин, Пташка - по своим делам, и оба - по квартирным. Завтракали с Пайчадзе и Стравинским, которого я застал в издательстве. Стравинский был мил, хвалил меня, говорил, что я композитор, который ему ближе всех из живущих, что, конечно, не всё ему в моих сочинениях нравится, но зато во всяком сочинении есть что-нибудь, что нравится. Когда он ездил в гравёрную и ему для примера подали награвированный лист, то, хотя это была партия гобоя, он сразу узнал по рисунку, что это Прокофьев. Словом, искренне или неискренне, но находил нужным гладить меня по головке. Это тем более неожиданно, что ещё недавно Дукельский рассказывал, что Стравинский, слушая у Princesse de Polignac мой 3-й Концерт, вылетел в соседнюю комнату и говорил: «Это невыносимо! Это какой-то русский ложно-классический стиль! Это прямо Васнецов какой-то!» О самом Дукельском Стравинский сегодня отозвался довольно сдержанно: мило, ловко, но без физиономии. Мийо и Казеллу ругал с пеной у рта (что я охотно поддерживал). Орика и Пуленка считал второстепенными (правильно), но Пуленка - честнее Орика; это несколько неожиданно. Сочиняет Стравинский большую вещь, но что за вещь - секрет. Мало ест и чувствует себя более духовным. Завтрак прошёл приятно.
Затем мы с Пташкой отправились на осмотр квартир. Одна выходила в сад, была солнечна, но передававшая её дама требовала сорок пять тысяч за мерзкую мебель, которую она хотела во что бы то ни стало сбыть с квартирой. Дело рушилось. Затем видели ещё одну, гае Davion, менее светлую, но просторную и удобную. Ухватились за неё. Огнев обещал немедленно переговорить с управляющим. Вобщем, измучились от беготни. Зашли на часок к Самойленкам и поехали спать в пустой Кусевицкий особняк.
Свободное копирование
