29 мая
Лёг поздно, встал рано, так как пообещал Мейерхольду заехать за ним, чтобы вместе отправиться на репетицию Дягилева. Хотя я убеждал, что Дягилев очень желает видеть его, Мейерхольд всё же не хотел отправиться один. Жил он где-то в стороне в маленьком отельчике. Когда я подъехал, то увидел Мейерхольда, выбегающим с молочником. Он крикнул: «Подождите момент! Я сейчас только за молочком!» Через минут пятнадцать мы все тронулись на репетицию: он, его жена, ещё какой-то человечек, скорее неприятный, из большевиков, служивший ему переводчиком, и я. Когда мы проходили через артистический вход, Мейерхольд стеснялся, говоря, что Дягилев не ответил ему на два письма. Репетиция уже началась, но Дягилева не было. Когда он вошёл в зал, я приблизился к нему и сказал, что тут Мейерхольд. Дягилев заволновался и поспешил к нему. Расцеловались. Дягилев сразу начал извиняться за то, что не ответил на письмо. «Вы понимаете, я так безумно занят сейчас со всеми премьерами... Вот и сейчас, не смотрите, вечером спектакль, а ничего ещё не слажено... Но ваши письма я всё время ношу в кармане для ответа...». Тут он начал вынимать из карманов письма и бумажки, но, как на зло, письма Мейерхольда не было. Так как в это время репетиция шла своим чередом, то Дягилева всё время отрывали, и он скоро исчез, успев однако пригласить Мейерхольда к себе в ложу на все спектакли. Со мною - никак. Остальную репетицию я просидел с Мейерхольдом. Подходили Мийо и Орик. Начали репетировать новый балет Орика «Пастораль». Чёрт возьми, каждый сезон Орику заказывается новый балет. Но Орик несколько виновато и полушутливо шепчет мне, что это несерьёзная вещь, так просто... Действительно, музыка припахивает цирком. В ней есть кое-что от «Матросов», но без ярких тем. Впрочем одна, в предпоследнем номере, здорово подмывает, хотя и не особенно высокого качества. Но такою темою балет будет держаться. Декорации Прюна, очень симпатичные. В постановке много неприличия, но Баланчин делает успехи. Лифарь в прыжках опаздывал против музыки. Мейерхольд обратил на это внимание. Я шутя объяснил: «Это оттого, что у него слишком длинные нервы, которые идут от ушей». Мейерхольд захохотал и сказал: «Ах, это надо запомнить». Он находил, что в постановке нет соответствия между группами на сцене и декорациями, что освещение никуда не годное и что наконец всё не слажено, точно в любительском спектакле. Говорили мы ещё о Москве, о том, что мне необходимо приехать, об «Игроке», которого он с удовольствием взялся бы ставить, о том, что если я буду бояться циркулировать по Москве, то он приставит ко мне охрану из двух коммунистов, таких, которые больше преданы театру, чем коммуне, и которые меня в обиду не дадут.
На репетицию пришёл ещё Пикассо, который очень мило сказал мне: «Ведь мы почти компатриоты», намекая на наших жен.
Днём состоялся второй сеанс у Остроумовой, который прошёл в уютных разговорах, хотя я и порядочно устал. «Это что, - ответила Анна Петровна, - когда я в молодости жила в Париже и Сомов делал мой портрет, очень знаменитый портрет, то на него потребовалось семьдесят три сеанса!»
Свободное копирование
