Сергей Прокофьев. Дневник - 1928

27   мая

По просьбе Захарова слушал фортепианный концерт Виноградовой, молодой композиторши, недавно приехавшей из Ревеля. Концерт был сыгран с аккомпанементом второго фортепиано. Но Боже мой, какой это был провинциализм, какой умерший язык, которым можно было выражаться в прошлом веке, а не теперь. Есть даже приятные моменты, но в целом - невыносимо скучно и ненужно. Приближался конец вещи и я ломал голову, не зная, что сказать. Отделаться несколькими неопределённостями или кисло-сладкими комплиментами - значило втирать очки и только приносить вред. Я решил не малодушничать и честно объяснить ей, что то, что она делает, никому не нужно, что она слишком долго жила в провинции, что ей надо попытаться писать иначе, и тогда, может быть, у неё что-либо выйдет. Виноградова ревела и сквозь слёзы благодарила.

Днём приём у Мийо в честь Мейерхольда. Мы с Мийо теперь называли друг друга «cher ami»[1], словом, новая дружба, при обоюдном отрицании музыки друг друга. Во французских газетах появилось интервью Мийо о России, очень интересное, но в нём есть несоответствие с тем, что он рассказывает в частных разговорах, например там, где он касается меня, Росфила etc.

Появился Кокто. В своё время он был одним из главных вдохновителей, если не создателем, группы «шести». Его фигура и его попытки создать шум вокруг второстепенных композиторов всегда раздражали меня и я его игнорировал. Эта встреча была первая на частной почве. Кокто решил блистать, может быть, играя на покорении меня, и в самом деле был очень интересен. Занятен был его рассказ о том, как Дягилев, увлечённый Лифарём, никак не мог помириться с его носом, и решил при помощи подкожного вливания парафина претворить его нос в греческий: как затем Лифарь ушёл смотреть на пожар и как парафин от жары потёк вниз и образовал шишки вокруг подбородка. Другой рассказ был о том, как Дягилев хотел заказать Браку декорации, кажется, для одного из балетов Чайковского, но Брак запросил слишком дорого. Между тем, во время одного из обсуждений, Брак чертил на бумажке, объясняя Дягилеву, как он собирается сделать декорации (кажется, это должно было быть чёрное небо со звёздами), и эта бумажка осталась у Дягилева. Не сторговавшись с Браком, Дягилев позвал одного из маленьких художников и по этой бумажке велел расписать чёрное небо со звёздами, а в программе поместил «декорации Брака». Взбешенный Брак подал в суд, но Дягилев указал, что декорации в самом деле сделаны по наброску Брака и в виде эксперта позвал своего друга Пикассо. Кокто рассказывал ещё другие вещи.

В это время явился Мейерхольд. Я его знал тонким и живым. Он потолстел с тех пор. Взгляд у него мне показался тяжёлым, вошёл он волком. Однако дальше он оказался по-прежнему мил и говорил, что любит меня. Я смотрел на него, был рад его видеть, но не мог отделаться от мысли, что он «безбожник». С ним была жена его, актриса, раньше жена Есенина, скорее противная, хотя и довольно красивая. Самое замечательное, что она преопределённо держит его под сапогом. При встрече мы с Мейерхольдом расцеловались, и он сразу же стал звать меня в Россию. Мало-помалу явились гости: Пуленк, Орик, Согэ, Жакоб. Так как Мийо в восторге от постановок Мейерхольда, то его появления ждали, на него пришли смотреть, но Мейерхольд ни на каком языке не говорит и из приёма ничего не вышло. Я иногда пытался переводить. Мийо показывал ему фотографии каких-то декораций и Мейерхольд что-то мычал.

Вечером второй концерт Кусевицкого, и второй без русских вещей. Ай да русский дирижёр! Ну, понимаю, был бы швед, у которых своей музыки нет, а русскому - глупо. Танцман в первый раз исполнял свой новый фортепианный концерт. Он не пианист, но с лёгкой руки Стравинского все композиторы теперь заиграли, плохо ли, хорошо ли. Кое-где в Концерте под меня, но в общем всё как-то очень второсортно. Затем следовала 4-я Симфония Брамса. Эта нескладная по технике и убогая по материалу вещь окончательно испортила мне настроение. По окончании концерта я спросил у Натальи Константиновны, как же быть с книгой Асафьева об опере. Н.К. ответила, что ей некогда сейчас этим заниматься. Я сказал:

-      У вас никогда нет времени заниматься тем, что вы пообещали.

Н.К:

-      Вы становитесь неприятным, до свидания.

Я:

-      И вы становитесь неприятной, заставляя меня лгать другим.

Конечно, Н.К. неправа, но в данном случае виновата ещё и дурацкая симфония Брамса.