Сергей Прокофьев. Дневник - 1916

11   мая

Яворский завтракал у меня. Повёл его к Дюгеклену, где вчера произошёл разговор с Сувчинским. Хотя Яворский - потомок литовских королей (чем в тайне, кажется, очень гордится), он теперь довольно важный чиновник по министерству народного просвещения в Советском государстве. Во всяком случае он имеет право выгонять профессоров из Консерватории. Человек он подозрительный (т.е. к людям) и не без выверта, но я его знаю уже двадцать лет и рад был видеть, угощал его омаром с «шабли» и цыплёнком. Яворский, видя, что я с ним прост, тоже разошёлся. Сказал: «В Москве у большой публики вы сейчас так же популярны, как Чайковский в последние годы своей жизни». Симфонию можно и должно играть в России: поймут и примут. Ему лично из моих сочинений больше всего нравится 5-я Соната и романсы на Бальмонта[1]. Советовал мне приехать в Россию и даже давал понять, что ему поручено узнать у меня, как я отношусь к этой поездке и на каких бы условиях я отправился. Я ответил, что условия мне более или менее безразличны, так как я считаю сейчас несвоевременным наживаться на голодной России, а если приеду, то чтобы повидаться с российскими музыкантами, посмотреть, что они делают и показать им, что делаю я, но что меня беспокоит - это возможность свободного въезда и выезда, ибо стольким самым неполитическим людям уже чинили препятствия при выезде, что, попадая в Россию, теперь не знаешь, выберешься ли оттуда, я же хочу приехать и уехать точно, по часам. Яворский убеждал меня, что об этом беспокоиться не стоит, что мне наконец дадут все необходимые гарантии, что артистов, по своей воле приезжающих в Россию, силой задерживать там, разумеется, не будут, и что он наконец сам вносит проект предложить артистам, проживающим за границей, следующий уговор: Советское правительство согласно - пусть они живут заграницей одиннадцать месяцев в году, но двенадцатый непременно проводят в России. Таким образом Россия будет видеть хоть мало, но всех своих артистов, а для них удобство в том, что они могут ездить в Россию без боязни, что их задержут. Красин, с которым я беседовал прошлым летом, теперь вылетел из Росфила, и сейчас в этой организации идёт перестройка. Я спрашивал Яворского про Мясковского, - его, по словам Яворского, очень любит публика и он стал более светлый, чем раньше. Он играет большую роль в Государственном издательстве. «Но он такой мягкий», - сказал я. Яворский поправил: «Вернее, мягко стелет». Французские гастролёры - Монтё, Мийо, Вьенер, Маршекс - у публики большого успеха не имеют и сборов не сделали, разве заинтересовали только некоторых музыкантов. Решили через день завтракать в компании с Боровским, а пока расстались.

Днём был у Шошаны Авивит, еврейской декламаторши, которой я как-то надерзил за Кнута Гамсуна, что мне тогда стоило ссоры с Бальмонтом. Недавно я её опять встретил, кажется, на моей Симфонии, и она просила зайти к ней - поговорить об одном проекте. Помня прошлогоднее столкновение, я решил быть приличным и пришёл. Авивит - трагическая актриса, и такая «особенная», «несущая скорбь народа», она и в частной жизни, или по крайней мере старается быть. Дело заключалось в том, что она хотела заказать мне музыку к какому-нибудь отрывку из Библии - псалму или стиху из пророка Исайи. Для неё пишет Онеггер, ещё кто-то, но я «единственный композитор, могущий написать библейскую вещь». Ну да, это не ново: я единственный еврейский композитор! Но в данном случае вопрос разрешился просто: вещь нужна была к концу июня, я же был с головой занят, поэтому проект пришлось похоронить. Любопытно было, какие тексты она выбирала из Библии: это было или отмщение еврейского народа, или беспощадный Савоаф, в крови идущий на людей, - я был в ужасе и не ожидал, что такие страшные вещи заключает в себе Библия!