30 декабря
Итак, день премьеры.
Однако ничего особенного, спал хорошо и утро провёл спокойно, почти вяло.
Я Анисфельдом вместе ходили в парикмахерскую подстригаться к вечеру. Настроение немного нервное, что усиливалось непрерывными звонками по телефону. Первый раздался в восемь часов утра: звонила монденистая барышня, с которой меня познакомили на выставке декораций Анисфельда, и просила билет для d'Indy, только что прибывшему в Чикаго. Я закричал, что невыносимо, когда композитора и дирижёра будят ни свет ни заря в день премьеры. Об этом потом пошла целая история.
В восьмом часу, за сорок минут до начала, мы с Анисфельдом, во фраках, уже были на сцене, где Анисфельд заботился о костюмах и гриме, а я о закулисном марше, поднятии занавеса и прочем. Эти сорок минут пролетели незаметно и Коини заявил, что восемь часов, всё готово, можно начинать. Зал выглядел не совсем полным. Дирекция не сделала в газетах почти никаких реклам об «Апельсинах»: или Мэри была слишком уверена, что и так всё Чикаго говорит о них, или тут подгадила консервативная bel-cant'ная партия. Однако зал вскоре дополнился. Пустовало только несколько лож и, вероятно, около сотни мест в партере. Даровые билеты выдавали туго. Наконец я отправился дирижировать. Оркестр и публика встретили меня аплодисментами. Я раскланялся и начал. При первых же звуках пополз театральный занавес, а затем появились Трагики. Как играл хор в Прологе я не помню, так как был увлечён дирижированием (не волновался), но пел хор хорошо. Знаю, что появившиеся Чудаки держали себя плохо. Герольд так разволновался, что всё спел на тон выше и от страха дирижировал рукой. Дальше всё пошло гладко и первый инцидент случился только в третьей картине, где Леандр запел «я его кормлю» на такт раньше. Но я не смутился, продолжил своё и скоро суфлёр вогнал его на место. Вообще я в первый раз почувствовал, какой союзник суфлёр! Акт кончился, и я ушёл под аплодисменты. Когда мы встретились с Анисфельдом за кулисами, то артисты выходили уже несколько раз. Мы вышли вдвоём и аплодисменты усилились. Яркая рампа и позади, как в тумане, кричащий и хлопающий зал. Мне показалось, что аплодисменты не слишком сильные, но зал так огромен, что никакие аплодисменты в нём не сильны, в чём я и убедился через день на концерте Шаляпина. Мы выходили кланяться несколько раз с артистами, но взять Коини Анисфельд наотрез отказался. Прибегает Бакланов и говорит: «Да это настоящий успех!» Я подхожу к Коини, но он, видимо, обижен, что его не взяли кланяться. Начинается второй акт и во время чихания Принца публика хохочет. Всё идёт отлично. При поднятии занавеса второй картины - аплодисменты за марш, а вернее, за декорации. Во время смеха Принца в зале хохот, а затем взрыв аплодисментов. После проклятия Кошиц тоже хлопали и кричали. В конце чрезвычайный успех. С артистами выхожу кланяться. Тащат они и Коини. Я тоже его зову: всё-таки работал, хоть и скверно. Но Анисфельд, увидев в цепи Коини, круто поворачивает и уходит, не желая выходить с ним вместе. Выходим без Анисфельда. Затем я и артисты несколько раз. Кошиц поздравляет меня. Не желая портить торжество, поздравляю и её с успехом. Она расцветает и хочет броситься целовать меня. Я отстраняюсь, ссылаясь на её грим. Коини в бешенстве и, стоя посередине сцены, кричит - как смел Анисфельд сделать такую демонстрацию! Я подхожу и говорю: «Раз уж он не хочет, то пусть после третьего акта идёт кланяться один, это тем более справедливо, что больше всего имеют успех его декорации».
Третий акт. Всё благополучно. Во время сцены Кухарки в зале хохот. Декорации третьей картины (с апельсинами) аплодируют. Во время появления Линетты вспоминаю Linette. Но успех меньше, чем во втором акте. Бакланов, придя за кулисы, просто говорит, что нужна купюра.
В четвёртом акте Челио вступает на такт позднее и половина ссоры с Фатой идёт неверно. Во второй картине St.Leger вступает с маршем не вовремя. Выстрел опаздывает. Беготня проходит на сцене довольно бестолково. Я беру темп безумный. Я не помню, выходили ли мы кланяться в конце. Это перед началом четвёртого акта, когда я вышел дирижировать, мне устроили продолжительную овацию, начатую оркестром. У меня в артистической масса народа. Мэри в бурном восторге. За нею Harold Мак-Кормик. Затем Розенвальды, Розентали, Карпентеры, консулы, Барановская, Готлиб и т.д. Когда поздравители отхлынули, решили отправиться к Фру-Фру, вернее к Nelson'aM. у которых она жила, - пить вино. Вино в Америке большая редкость, а после удачного спектакля хотелось выпить. Поехали: Карпентер, Анисфельды, Готлиб и я, и ещё несколько американцев. Относительно Кошиц я сказал, что лучше не надо, но Барановская сжалилась и по приезде туда выговорила у меня разрешение вызвать её. Я сразу хлопнул три коктейля и приятно опьянел. Вообще было очень весело, хотя не так вакхично, как после «Шута». Через час приехала Кошиц с князем Арабеловым. Многие, услышав, что он prince, решили, что это исполнитель партии Принца, и поздравили его с успехом. По общему требованию я играл несколько раз «Марш». Кошиц пела. Изумительно. Я сказал ей: «Если бы ты только пела, а не трещала всякий вздор!» Барановская и она сидели около меня. Кошиц рассказывала что-то Барановской потихоньку. Впоследствии оказалось, что это о том, как она меня любит. Барановская встала и деликатно ушла к другому концу стола, чтобы не огорчать Кошиц. В третьем часу поехали домой. Все подпили. Я - больше всех и чувствовал себя безмятежно. В автомобиле Кошиц, сидя рядом со мной (князь и Готлиб напротив), несколько раз бросилась меня целовать.
Свободное копирование
