Октябрь
Второго октября мы переехали в Париж - мама отправилась прямо в больницу, где ей сделали операцию сначала в одном глазу, потом в другом. Операции были не слишком серьёзными - насечки на белке, для того, чтобы уменьшить его объём, - и мама перенесла их храбро. Особенного улучшения ждать было нельзя, но насечки сделать было необходимо, иначе грозила слепота.
Помня, что моя нью-йоркская операция стоила сто долларов, я думал, что едва ли придётся платить здесь более тысячи франков, но оказалось, что четыре тысячи, и таким образом финансовые затруднения, не будучи ничуть разрешены, усложнились ещё больше.
Кусевицкий вернулся в Париж, мы встретились очень радостно и разговаривали насчёт издательства. Он сказал, что вся задержка за Струве, который сидит в Копенгагене и не может попасть в Париж из-за визы. Он знает технику дела и как только он приедет в Париж, издательство начнёт свою деятельность.
Я поселился в Hotel du Quai Voltaire и хотя Linette хотела поместиться в другом отеле, чтобы не было разговоров и компрометации, но как раз в Voltaire была хорошая и недорогая комната - так мы и устроились вместе, хотя и в разных этажах. Linette отправилась к Литвин, которая расхваливая её голос, сказала: «Nous en ferons un petit bijou» и стала давать ей уроки. Linette расцвела и весь сплин, иногда её посещавший, рассеялся.
В Париже я встретил Стравинского, который играл мне свой новый Квартет, очень интересный, хотя, как полагается, с массой царапаний. Я ему играл «Шута», которого он расхвалил. Я просил указать поправки в инструментовке, но он ограничился исправлением некоторых лиг у деревянных духовых для получения большей рельефности.
Вскоре появился и сам Дягилев, по дороге из Венеции в Лондон. Как и полагается, он вновь воскрес из пепла, достал деньги, имел ангажементы, прослушал «Шута», расхваливал переделки, заплатил три тысячи, заставил наиграть его на фонолу для репетиции и вообще был великолепен. Надо сказать, что похвалы Стравинского и Дягилева меня очень обрадовали и я был горд. Одно плохо: кажется, весеннего сезона у Дягилева не будет ни в Париже, ни в Лондоне, так как в мае он собирается в Южную Америку. Когда пойдёт «Шут» - неизвестно. Таким образом, три тысячи у меня появились из самого неожиданного источника, так как на Дягилева я рассчитывал меньше всего. Но этого было мало. Я обратился к Вышнеградскому, прося пять тысяч франков под семь тысяч долларов американских контрактов, но получил отказ.
Я много метался и беспокоился, наконец налёг на Кусевицкого и получил от него три тысячи франков. Итак, кое-какие концы с концами были сведены, я оставил денег и маме, и Linette, не всё выплатил доктору, отложив до декабря, меньше всего оставил себе, но это неважно, и шестнадцатого октября отправился в путь.
Пора было ехать в Чикаго из-за «Трёх апельсинов» - или помогать постановке, или судиться с ними.
Свободное копирование
