На этом я уехал из Лондона, так как пришла телеграмма от мамы, что она выехала из Константинополя в Марсель. Я так давно ждал маму, что эта телеграмма меня взволновала. Восемнадцатого июня вечером покинул Лондон, и проведя ночь на пароходе, где была отвратительная толкотня, проснулся в Гавре. Когда я очутился на берегу, то пошёл справляться, когда приходит «Touraine», хотя и не знал, приедет ли Linette или нет. «Touraine» ждали через два дня. Я хотел оставить письмо для Linette, но потом рассчитал, что, вероятно, я успею съездить в Марсель и вернуться в Париж к её приезду.
Таким образом, в двенадцать часов дня я был уже в Париже, а в два - на пути в Марсель. Хотя, благодаря дягилевскому «жалованию», я чувствовал себя довольно обеспеченным, особенно с 99.5%-ной надеждой на «Три апельсина», но всё же деньги с этим путешествием выскакивали, как будто они были круглыми, а не бумажными. Целый день пути по красивой, цветущей Франции, затем полночи некрепкого сна и в четыре часа утра я уже стоял у открытого окна, любуясь на южньй ландшафт, освещённый восходящим солнцем. Мы огибали залив, подходя к Марселю. Средиземное море синело настойчивым синим цветом, столь присущим ему.
Умывшись и выбрившись на вокзале, я пошёл на пристань узнавать, когда приходит «Souirah» из Константинополя. После некоторых трудов мне удалось установить, что его ждут часам к десяти и что за полтора часа его увидят с колокольни.
В ожидании я походил по Марселю, а в десятом часу действительно показался «Souirah». День был дивный, солнечный, южный, и настроение у меня отличное, хотя проскальзывала тревога: в каком виде будет мама. «Souirah» пристал к берегу, но на палубе, среди массы высыпавшего народа, я так и не видел мамы. Я прождал полтора часа, ходя у самого парохода, прежде чем началась его разгрузка по окончании медицинского осмотра.
Тогда я влез на пароход, но, обойдя его, не нашёл никого и лишь услышал за спиной: «Сейчас только прощусь с госпожой Прокофьевой и затем будем спускаться на берег». Я обернулся и спросил, о какой госпоже Прокофьевой они говорят. Они воскликнули: «Да вы композитор Прокофьев?! Очень рады с вами познакомиться!» - и потащили через весь пароход. Оказалось, что это супруги Шлетцеры - на его сестре женат Скрябин. Шлетцер считался одним из вдохновителей Скрябина на философском пути. Мама оказалась не в первом классе, как я ожидал, а в ужаснейшей матросской каюте, так как лучшего места она достать не успела, а ждать не хотела. Когда я вошёл в большую каюту на восемнадцать человек, она смотрела в другую сторону и меня не видела, так что я не знал, совсем ли она слепа или видит ещё немного. Она загорела как пергамент, надела синие очки и сильно похудела. Однако встреча была бодрая и почти деловая, очень радостная. Вещей оказалось два небольших, прилично выглядевших чемодана, и тюк, совершенно неприличного «беженского» вида. Среди вещей прибыли и мои бумаги: рукописи «Семеро их» (не партитура, а эскиз её, очень полный), партитура Скрипичного концерта и клавир 2-го Концерта для фортепиано. Затем три тетрадки дневника и три рассказа. Это было ужасно приятно: я боялся, что всё это погибнет при обысках в России или будет задержано в таможнях на пути. Под руку с мамой мы спустились с парохода и поехали в гостиницу. На вечерний поезд не было билетов, поэтому мы решили отправиться в Париж завтра утром. День провели в разговорах (за два года сколько новостей!) - сколько лишений и в России, и во время бегства (восемнадцать дней в трюме на пути из Новороссийска в Константинополь). И теперь она почти не верила, что всё кончилось.
Свободное копирование
