Спор - 3

Письмо 166-е.

   Любезный приятель! Приступая теперь к описыванию происшествий третьего дня нашего межеванья, случившегося в 4-е число сентября, начну тем, что мы не сомневались в том, что Рыбин уговорит Пашкова выехать к нам самому, или по крайней мере велит вести на помядутую мною вершинку. Однако, мы в обоих сих ожиданиях обманулись. Рыбин, возвратившись по утру с хутора, сказал нам, что, вместо всего нами ожидаемого, боярин его только прибил за то, для чего он, увидев, что мы свою землю называем государевою, не вел он своего отвода по самые дворы наши, говоря: пускай же бы они всю свою землю называли государевою. Сего, как выше упомянуто, боялся я и сам неведомо как и в отвращение всего того и принужден был употреблять тогда и волчий рот, и лисий хвост, и не только дивился, но и благодарил Бога, что не пришло сего ни Рыбину, ни межевщику в голову, и что бы им легко можно было сделать. Однако дело сие и вся опасность благополучно и, к крайнему моему удовольствию, миновалась и весь гнев Пашкова был уже поздний и тщетной: отрезанный от хлеба ломоть приставить было уже не можно и случай был упущен. Мы смеялись уже тому тогда и радовались, что так сделалось и что Рыбин дал себя мне поводить, как рыбку на удочке. А то в самом деле было б нам тошно лихо, если бы догадался он и повел далее влево к вашим деревням. Мы принуждены б были называть и родные наши земли государевою землею, или до крайней мере связать свою дачу с его спором, и претерпели бы от того ужасное зло и убыток. А тогда удалось вам откататься, как лисице от охотников и собак, не потеряв более 50 или 60 десятин пашни, но о которых никто и не охнул. Сей случай доказал тогда всем нашим, сколь великое, хитрое и преполезное для всех дело я сделал. Боже мой! сколь многие приносили мне были тогда благодарения; и сколь многими осыпали меня все похвалами! Куда и к кому я ни обращался, всякой благословлял только меня и желал, чтоб дал мне Бог здоровье и прочее.

   Признаюсь, что приятно было мне все сие слышать, и что чувствовал я от того то неоцененное удовольствие, которое может иметь человек, делая добро людям.

   Но я пойду далее. Господин Пашков, услышав, что всему неудачному его межеванью был никто иной, как только один я причиною, досадовал на меня чрезвычайно и не смога в рога, вздумал мне мстить такою местью, которой я только смеялся, а именно: он велел поверенному своему внесть в полевую записку возражение на меня, что я вышеупомянутую землю распахал будто бы в его дачах и без всякого канцелярского отвода. Межевщик по простоте своей за сие и уцепился; но я в один миг все их замыслы в ничто обратил, записав, что мне канцелярского отвода было и не надобно; но что мне по силе указа велено самому взять во владение и владеть до прибытия землемеров. Итак, возражение Пашкова сделалось одним только пустословием, и мы тому только смеялись.

   Поболтавши сим образом немного, начали мы межевать. Рыбин повел на свою вершину и извинялся, что ему так неотменно приказал господин его. И спасибо, что он не велел иттить, куда я требовал. После увидел я, что для меня было бы хуже, если б он туда пошел. Но тогда, не предвидев будущего, чувствовал я некоторую досаду и положил, что ни будет, а речку на удачу оспорить, и помышлял уже о том, что сказать, когда придем к речке.

   Как расстояние от кургана до верховья речки Паники было не велико, то дошли мы скоро до оного. Пришедши туда, дал я, по обыкновению моему, волю Рыбину говорить и называть все, как хочет, а сам не говорил до времени ни одного слова. Сие место было пограничным трем дачам, то есть, нашей, Пашковской и тамбовца Луки Черного, и я не сомневался, что Рыбин, назвав сию речку Паникою, скажет, что с сего места начинается направо и налево земля Черного, и что он повернет отвод свой вправо на Козьи-рожки, так как сказано в отказных книгах. Но сколь я удивился услышав от него совсем противное, а именно: он, назвав сие место верховьем речки Паники, объявил только о правой стороне, что тут начинается земля Родивона Черного, но которую продал он его помещику, и что он с сего места поведет вниз по речке Панике по полюбовному с ним, Черным, разводу и по силе купчей, а влево-де за речкою земля шадских помещиков. Оба сии обстоятельства были мною непредвидимы, и я чрезвычайно обрадовался, увидев, что он самым тем новой великой и для нас весьма полезной болтун и погрешность сделал; ибо чрез то подал мне сам на себя оружие и легчайший способ связать и купленную им у Черного землю с нашим спором, а потом испортить отвод и Черновской дачи, которой меня всего более беспокоил, ибо он назвал левую сторону неправильно и, вместо того, чтоб назвать землею Черного, назвал нашею.

   После Рыбина надлежало говорить самому помещику той земли, а именно Родивону Черному, но сего фалалея и глупца вовсе тут и в завете не важивалось. Господин Пашков, обалахтав сего бедняка и дурака бессовестнейшим на свете образом, и имея намерение вместо купленных пяти только четвертей, отрезать из его дачи несколько тысяч десятин, и, принудив его пьяного подписать купчую, в которой сам он не знал, что написано, держал его у себя на хуторе под крылышком, и боясь, чтоб он чего на меже не наболтал на свою шею и не врал, поил его без просыпу, с тем намерением, чтоб ему не можно было быть на меже, и чтоб ему, Пашкову, можно было отрезать сколько хочет и тем, так сказать, плутовским образом похитить множество впусте лежащей земли. Все сие он верно бы и учинил, если б по его несчастию не было тут меня, как такого человека, которой мог и на то пошел, чтоб все егоплутовские замыслы разрушить.

   Я в один миг мог все сие предусмотреть и что на уме было у Пашкова -- догадаться. Но как болтун, учиненный Рыбиным, вспомоществовал мне много к разрушению их замысла, то хотя бы и имел я право требовать, чтоб призван был сам Черной, но, боясь, чтоб он не опроверг Рыбина объявления, с умысла ничего не говорил, но дал волю межевщику делать, что хочет. Сей же, ведая замыслы и намерения господина Пашкова, сделал вид будто послал солдата за Черным, а в полевой записке велел для объявления его оставить место и требовал, чтоб мы свое объявляли.

   Объявление наше привело межевщика и Рыбина в новое бешенство. Оно состояло в коротких словах, а именно, что это не речка Паника и что земля направо не Черного, а на лево не шадских помещиков, а но обеим сторонам казенная дикопоросшая. Речка же Паника находится в отдалении, а сия вершина безымянная, и как называется, не знаем.

   Сие незнание всего досаднее было межевщику. Он досадовал, сердился, ярился, но нечего было делать. Он созвал понятых, спрашивал у них, как сия речка называется, но, по счастию нашему, и понятые сказали, что не знают, и отговорились отдаленностью своих жительств. О некоторых из них сказывали нам, что они действительно знали, что сия вершина Паникою называется, но с досады на Пашкова, что он их всех поморил с голоду, и не давал им ни куска хлеба, не хотели в угодность ему сказывать, а держали лучше нашу сторону.

   Все сие еще больше межевщика раздражило; но сколько он ни гневался, но гнев его был в руце Божией и ничего он им не сделал, но принужден был все сие записав иттить опять черными спорными столбами. Мы дали ему волю беситься, как он хочет, и дивиться сему непостижимому незнанию, и следовали за ним, не говоря ни слова.

   Но скоро сделалась было у нас опять тревога. Отошед с версту, попадись Рыбину на глаза за речкою из наших селений какой-то мужик, накладывающий хлеб на телегу: нелегкая его принесла в самое то время туда. Мы хотя накрепко приказывали, чтоб никто на поле не шатался, и посылали нарочных сгонять работающих земледельцев; но сей мужик знать того не ведал и по незнанию приехал. Но как то ни было, но Рыбин, усмотрев сего мужика, подступил к межевщику и стал говорить: "Вот, Иван Петрович, теперь никто и ни один человек не знает, как зовут сию речку, а ежели б запросто спросить, так всякой скажет, что это Паника. Например, вон изволите видеть мужика на той стороне, ежели б и его приказали спросить, так и он верно бы сказал, что это, Паника". Флатирующий вяв Пашкову, межевщик тотчас сие слово поимал и сержанту закричал: "Слушай, сержант! садись скорей на лошадь и поезжай к этому мужику и спроси его, как зовут сию речку и скажи истину. Не позабудь же спросить чей он, из какой деревни и его имя, и подай мне репорт". По счастию случилось сие подле одного пункта и мы все лежали тут на траве и слышали сие приказание. Меня тотчас сие тронуло. Я боялся, чтоб мужик в самом деле не проболтался, и досадовал неведомо как на межевщика, что он слишком уже и вяв похлебствовал Пашкову и, раболепствуя его поверенному, хотел делать то, что делать и законы не велят. Однако дал ему волю окончить свое приказание. Но как скоро сержант в самом деле стал садиться на лошадь, дак, лежучи, начал я говорить дружеским образом межевщику: "Не лучше ли это оставить, Иван Петрович! Ведь это пустое будет, и только принудит меня сделать такое объявление, которое самим вам будет дурно и не вкусно. Я сожалея вас говорю". Товарищи мои подхватили мои слова и заревели все, что это противно законам... Бедной межевщик так тогда вструсился, что того момента отменил свое намерение и не велел ездить. Он хорошо сделал, что и не послал, а то бы я того момента на самого бы его протестовал и ему было бы дурно.

   Таким образом кончилось сие дело, и господину Рыбину не удалось над нами подхимистить. Но я не думаю, чтоб он много и успел, ибо поверенные наши не успели услышать начала сего дела, как и без приказания нашего спроворили делом и далеко еще прежде сержанта услали двух верховых кругом к мужику, чтоб его остеречь. Сии, приехавши и спросив у мужика как речку зовут, ну-ка бедняка плетьми за то, на что он ее Паникою называет и зачем принесло его теперь за хлебом. Бедному мужику ни за что, ни про что попалось в спину, и он стремглав поскакал с поля. Мы всего сего происшествия не знали не ведали, и после уже узнав, не могли довольно всему усердию и проворству своих надивиться и их за то расхвалить.

   Отошедши две версты с половиною вниз по речке и поровняясь против впадающей с противной стороны в сию речку вершины, остановил Рыбин межевщика и объявил, что с того места в левой стороне начинается земля Черного. Меня тотчас тогда остановили, бывшего впереди, наши лазутчики, и я, прибежав и услышав сие новое и мною всего меньше ожидаемое объявление, пришел в превеликое замешательство и не знал, как поступить при сем случае. Но чтоб выиграть несколько времени на размышление, вздумал теперь воспользоваться отсутствием Черного и сказал межевщику, что я прежде о сей земле ничего не скажу, покуда не явится сам Черной, как объявленной помещик той земли, и не объявит сам об ней. Я удивился, увидя, что сие межевщику было досадно. Он, несмотря на сие, принуждал нас объявлять и спешил иттить далее. Но чем больше он усиливался, тем более стал и я противоборствовать, возымея подозрение, что у них кроется под тем какое-нибудь злое намерение. Итак, дошло у нас скоро дело до превеликого спора. Он хотел иттить и иттить без Черного, а мы не хотели и принуждали, чтоб он послал за ним. "Я уже послал, говорил он:-- но что мне делать, когда он не едет? Мне не ждать же его здесь".-- Конечно ждать! говорю я:-- вам без него иттить не можно, если по одной повестке не будет, пошлите другую с понятыми, пошлите третью, и он должен быть.-- "Но, ну, как болен! ну, как его дома нет!" говорил он.

   -- Это еще не известно,-- отвечал я:-- может быть не болен, может быть и дома. Да хотя б и болен, так поверенного присылай; что он за боярин?-- Видит межевщик, что дурно и что мы стоим крепко, и не зная уже чем нас преодолеть, стал говорить, что ему на межу и явиться не можно.-- Да для чего ж такого? спросил я. -- "Он подал мне объявление, сказал межевщик, что на межу он выехать опасается". -- Очень хорошо! сказал я: -- это новое нечто и неслыханное! Да кого он опасается? разве нас, так мы его не седим. Да пожалуйте-ка покажите, что это за объявление? -- Межевщик тотчас велел подать. Вздурился я, оное увидев и нашед в нем новое и неожидаемое шильничество, а именно, чтоб не допустить Родивона Черного на межу выдумали они с Пашковым вот какое плутовское дело: написали сами объявление, будто какой-то дьявол-однодворец сказывал Черному, что грозятся застрелить его люди Ивана Яковлевича Сабурова и господина Масалова, а потому, чтоб не поставили ему в вину, если он не скоро на межу явится, и напоив пьяным, велели Черному подписаться и берегли его до сего времени. "Очень хорошо! с превеликим сердцем начал я говорить:-- да есть ли закон принимать такие неосновательные объявления и притом писать их самому вашему подьячему? Мне кажется и закона на это нет и это уже явное мытарство! Не прогневайтесь, господин землемер! Это не годится и дурно! И теперь вижу я, что нарочно его сокрыть хотят!.. Так сказываю, что готов здесь неделю жить, а с места без Черного не пойду! Да к тому ж и он в объявлении пишет, что он явится, но только не скоро; так извольте-ка послать, а мы уже возьмем труд его подождать и не поскучим". Нечего тогда было межевщику делать, хоть не хотелось, но принужден был посылать солдата и остановиться на том месте обедать. И досада его на нас так была велика, что он не пошел к нам и обедать, как ни старались мы его уговаривать.

   Как стан наш находился от того места с полверсты и мы боялись, чтоб межевщик без нас чего не наделал, то обед наш в сей день был скоропостижной; однако мы пообедали, как надобно, ибо хотя случился тогда и постной день, но у нас всего было наварено и всего настряпано довольно и рыбы великое множество. Во время обеда имели мы свой последний совет о том, что нам делать. И как мне самое то место показалось очень кстати, где Рыбин остановился, чтоб назвать сие место Долгою Яругою, то и рассудили за блого в сем месте спор свой кончить и дать ему иттить далее белыми столбами. Я представил причины моим товарищам, и все были согласны, тем паче, что многим, а особливо отдаленным господам полевая наша жизнь уже наскучила и они давно уже желали, чтоб я развязал и распустил всех по домам, а особливо их, не имеющих дела.

   Таким образом, с общего согласия положили мы на сем месте спор наш кончить; однако, как мне необходимо надобен был Черной, дабы он подтвердил объявление Рыбина, то рассудил я за блого скрыть сие намерение до тех пор, пока не будет Черной. И как я очень боялся, что они усилятся и шильническим образом доведут до того, что он не явится и что можно будет и по закону иттить и без него, а особливо приметив, что, при посылке за Черным солдата, приготовляем был уже подьячим репорт от него для подачи по приезде, и написано было, что он не застал его дома, то, не надеясь силою взять, вздумал воспользоваться сокрытием своего намерения и употребить вместо прежнего волчьего рта лисий хвост, и достичь по крайней мере чрез то до своего намерения.

   Всходствие чего, возвратившись к межевщику и к астролябии, не даю я ни мало знать, что у меня на уме, но вместо того, подошед к Рыбину, говорю: "Что ж Рыбин, Черного-то?" -- "Да послали, сударь, да не бывал еще солдат; да где ему быть! Я слышал, что он куда-то далеко уехал".-- "Что ты ни говори, сказал я, но я прежде с места не пойду, покуда не приедет Черной, и готов хоть целую неделю здесь жить".-- Между тем пырь посыланный солдат и, по счастию нашему, так, что наши прежде его увидели и о Черном спросили; и он не ведая ничего, проболтался и сказал, что он застал его дома, и что он поехал на хутор к Пашкову. Мы тотчас сие подхватили и разрушили коварные их замыслы, ибо с репортом к солдату хоть и бежали уже на встречу, но всунуть ему его в руки при наших было не можно. Досадно сие было очень межевщику; однако он стал вновь усиливаться, чтоб не дождавшись Черного иттить далее. Вижу я, что дело дурно и потому тотчас, переменя голос, Рыбину говорю:

   "Слушай Рыбин! Хочешь ли на этом месте белой столб поставить и чтоб мы от тебя отвязались?" -- "Как, батюшка, не хотеть, отвечал он:-- я бы Ивану Великому молебен отслужил, если б это сделалось".-- И начал мне кланяться: "Пожалуйте, сударь, поезжайте. Право пора домой вам; оставьте нас одних". -- "Ну, когда хочешь, сказал я, так сейчас родился бы у меня здесь Черной, а без того я не сделаю".-- Не успел я сего вымолвить, как обрадовался наш Рыбин. -- "Да сдержите ли вы свое слово, сударь?" -- "Конечно сдержу уж, и даю тебе верное в том слово"! -- "Да как же, сударь, вы это сделаете?" -- "Уж я знаю как, говорю ему, не твое уже то дело. Я сделаю ж от моей воли зависит, хочу ли я, или не хочу, чтоб ты белыми столбами отсюда пошел. Ежели велю, так будет, а не захочу -- так не бывать".

   Стал тогда впень Рыбин и не только Рыбин, но и сам межевщик, ибо оба они намерения моего не могли проникнуть, которое состояло в том, чтоб их польстить только, дав поставить столба два-три белых, а потом опять испортить и довесть до того, чтоб сии столбы не возымели никакого действия. Но как бы то ни было, но мне удалось чрез сей маневр достичь до своего намерения. Межевщик и Рыбин и верили мне, и не верили; однако принуждены были поверить. И тогда смешно было смотреть, как межевщик засуетился, чтоб как можно скорей достать Черного. "Посылай, посылай скорее не только солдата, но самого сержанта". И не только сержанта, но и самого подьячего хотел уже посылать и приказывал всеми образами его искать и привесть. Вот как умел я довесть их до того, что они плясали по моей дудке!

   Итак, расположились мы ею дожидаться и полеглись на горке на траве. К нам подъехал тут сын господина Масалова, и все мы начали друг друга подчивать арбузами, которые за нами продавцы и возили. Истинно, арбузов с пятнадцать мы тогда поели. Всякой хотел подчивать своим и купить на свой кошт для общества, и мы весь пригорок усыпали семенами и корками.

   Часа два или более прождали мы тут и пробалагурили. Наконец сказали нам, что господин Черный шествует. Я очень любопытен был видеть сего зверя, виновника толь многих зол.-- "И подлинно Черный!" воскликнул я, его увидев. И не ошиблись те, которые мне его описывали. Мужичина превеликой, пьяной, разбрюзглый и черный, и не только не походил на дворянина, но ниже на однодворца. И досадовал я, и смеялся, и сожалел, смотря на сего чучелу и видя пред собою простейшего и глупейшего человека, прямо достойного потомка вора и плута Луки Чернаго.

   Все встречали его разными насмешками и скалозубничеством, и толпа народа в один миг его окружила. Но я молчал и говорил только в мыслях самому себе: "Боже мой! и этакому глупцу и негодяю хочется таким же образом, как и Пашкову, обхватить и обовладеть несколькими тысячами десятин в наилучшем самом месте из всей этой степи, вместо данного конокраду и вору, предку его, самого малого количества, пользуясь мошенническим отводом родни его, Сухотина! и с этаким мерзавцем имеет Пашков дело и его всячески обалахтать и всею его землею завладеть старается"! Сим образом помышляя, спешил я приступить и начинать свое дело.

   Межевщик тотчас начал спрашивать: его ли на левой стороне начинается земля и так ли объявил Рыбин? Черной, не зная ни уха ни рыла, ухал только, мычал: "Што? што"? и начал врать нелепую и совсем не то сказывать о чем его спрашивали. У него затвержена была только наизусть данная предку его от Сухотина такая ж мошенническая окружная, и он твердил только: "моя земля с такого-то урочища по такое-то, и с такого по такое". Рыбин стоял уже у него под бочком и подхватывал каждое слово. Я вижу сие, и как мне хотелось, чтоб Черной сказал точно-то же, что Рыбин объявил, следовательно, попались бы оба они в петлю, то дал я ему волю убаивать Черного, и сам еще нарочно подтакивал. Одним словом, долго сие продолжалось, но кончилось тем, что Черный подписался под таким же точно объявлением, какое было и Рыбина; а равномерно вписано было и оставленное прежде в полевой записке место.

   Как все по желанию моему кончилось, то погладил я старика по головке и, потрепав по плечу, сказал: "Жаль мне тебя, Родивон Лукич, но нечего делать! не я уже тому виноват, а ты сам, что дал себя обмануть и обалахтать таким людям, которые Бога не боятся, и обалахтали тебя так, что пропадешь ты, как червь капустной. На них, мой друг, жалуйся, а не на нас. А я уже по необходимости делаю". Каков ни пьян был старик, однако слезы покатились у него из глаз при сем моем слове, и он, рыдая, сказал: "Чуть ли не до того доходит, батюшка"!

   Я хотел было более поговорить, но Рыбин, подступя ко мне, умиленнейшим образом говорил: "Что ж, батюшка, сдержите ли свое слово"? "Изволь! сказал я:-- я тебе докажу что я честной человек я как умею дело испортить, так опять и починить"! и пошел к межевщику. -- Весь народ усердно хотел слышать, что я буду говорить, и в один миг составился превеликой круг окрест меня. Тогда я по обыкновению моему, установившись, как на кафедре, посреди, начал степеннейшим образом подьячему диктовать мое объявление, и как мне нужна была лежащая на противном береге вершина, то просил я межевщика; чтоб он снял наперед румб, на какой простирается оная. Межевщик с охотою меня послушал. И тогда, записав румб, сказал я: "что направо и налево по оную вершину казенная земля кончилась и начинается обведенная в 1722 году тем же вахмистром Сухотиным бывшему тамбовцу Луке Черному земля, которая никогда и до издания высочайшего о размежевании земель манифеста не состояла ни у его, ни у сына его Родивона Черного во владении и поныне поросла ковылем и лежит впусте".

   Легко можно всякому усмотреть, что все сие короткое, но весьма важное объявление свинчено было на шурупах и составлено так, что хотя я и не назвал ее казенною, но в один миг можно было ее обратить и сделать казенною или, лучше, что само она сама собою сделается казенною по тому же пункту межевой инструкции. Однако всего того ни межевщик, ни поверенной Пашкова усмотреть и скрытой в объявлении моем хитрости проникнуть не могли, но были объявлением моим чрезвычайно довольны, веселились пустяками и хваля меня, что я сдержал свое слово, как честной человек, и что им можно теперь тут белой столб поставить.

   -- Становите себе, говорил я, а нам, шадским помещикам, теперь более делать нечего. Мы дело свое кончили, ибо теперь пришел Тамбовской уезд и как хотят тамбовские, а нам более дела нет.

   Сим образом кончился наш (спор), и мы, подписавшись, все распрощались с межевщиком, и я распустил всех своих до поры до времени по домам, приказав только, чтоб были они готовыми, когда востребуются и понадобятся опять. Тут началось у нас прощанье и целованье: всякой приносил мне тысячу благодарений и спешил домой. Что касается до Рыбина, то был он чрезвычайно доволен и прыгал с радости, становя бедой столб заклейменной и выкапывая яму. А я сам в себе только думал: долго ли то твоя продлится радость? я уцелеют ли твои столбики?

   Как были тогда почти сумерки, то хотел было и я ехать домой, но г. Mасалов и друг мой Иван Яковлевич Сабуров, имевший сам подле господина Масалова в Тамбовском уезде, неподалеку оттуда деревню, убеждали меня просьбою, чтоб я сделал одолжение и поехал бы ночевать с ними в оную деревню к г. Масалову и посоветовал бы со стариком и дал наставление, как им быть и что делать, когда межевщик дойдет в последующий день до их земли. Как мне и самому хотелось видеться и познакомиться с старым Масаловым и услужить и приятелю моему господину Сабурову, а сверх того в свою деревню ехать было далеко, то охотно я согласился на их просьбу и поехал с ними в Лушино (так называлась их деревня).

   У нас начались и дорогою уже советы, и как я увидел, что г. Сабурову очень жаль было, что Пашков на пять четвертей отрезывал более двух тысяч десятин и он все еще сомневался в том, что они ему, по уверению моему, не достанутся и что белые его столбы действовать будут мало, потому что все сии две тысячи десятин связаны еще с нашим спором; то хотел я его утешить, ж сказал, что ежели он хочет, то можно завтра же все дело испортить и заставить их иттить опять черными столбами. Нужно только им, тамбовским обывателям, поступить благоразумно и как надобно. Уцепился тогда и г. Сабуров, и Масалов за меня: скажи я им, как бы им сие дело сделать и как поступить? Почему и начал я еще дорогою вымышлять план сему делу и придумывать все нужное.

   Между тем и уже ночью приехали мы к г. Масалову. Сей почтенной и мне до того еще незнакомой человек, бывший некогда тамбовским воеводою, наслышавшись уже довольно обо мне и желавший нетерпеливо меня видеть, рад мне был неведомо как и старался угостить наилучшим образом. Весь вечер проговорили мы и просоветовали, и положили на том, чтоб им по примеру нашему собрать как можно скорей несколько человек тамбовских соседственных дворян и, по утру выехав к межевщику на межу и не допуская еще до своей земли, остановить и назвать то место государевою землею, следовательно дополнить то, что я в своем объявлении умышленно и для того не дополнил, чтоб не привязать себя и шадских помещиков к тому делу. Расположив все что надобно, и разослав всюду и всюду людей для созывания дворян, ужинали мы у г. Масалова и ночевали с сыном его в палатке, потому что и они имели тут дом не настоящий, а хуторной.

   В последующий день, что было пятого сентября, написал я им по утру, что говорить на меже и дав полное обо всем наставление, проводил их до самого почти межевщика и, подъезжая, пустил одних воевать, а сам кругом да около доехал степью домой чтоб не подать вида, что и сей спор происходит от меня. Я не сомневался, что все сделано будет, как надобно и потому спокойно возвратился домой, и едучи мимо двора господина Тараковского, заехал к нему. На дороге встретилась со мною жена г. Сабурова, едущая к нему в Лукино и любопытно желавшая знать, что у нас происходило и теперь происходит. Я рассказал ей в коротких словах, что мы по Шадскому уезду окончили дело свое очень удачно и благополучно, а теперь поехали спорить тамбовские, и что муж ее г. Сабуров, как уже насмотревшийся на межеванье, ими там предводительствует и теперь спорит, и что я надеюсь на него, что он дела не испортит, поелику я дал ему все нужные о том, как поступить, наставления. С чем мы с нею и расстались.

   Не успел я, приехавши домой, отобедать, как приехали ко мне рассказовcкие доверенные с просьбою о наставления их, что им делать. Слово за слово, и вдруг сказывают они мне, что они были в сей день на меже. Тогда, любопытствуя очень, спрашивал я у них, что они там видели и не знают ли, что сделалось? И как удивился, что спора межевщик не принял, и что они не останавливаясь пошли далее белыми столбам и не понимал, что это значило, и обеспокоившись мыслями, с нетерпеливостью дожидался оттуда известия. Однако в тот день не было оттуда ни слуха, ни духа, ни послушания. Итак, пробыл я сей день и ночевал дома. В доследующий день не успел я проснуться, как сказали мне, что дожидается меня староста Ивана Яковлевича Сабурова. Я велел тотчас его кликнуть. И каким удивлением поразился, когда он вошел с превеликим унынием стал говорить мне следующее: "Что, батюшка! без вас все худо! не успели вы отехать, как у нас и пошла белиберда"! -- "Что такое?" спросил я его с поспешностью.-- "Что, батюшка!-- сказал он: -- Пашков-то выезжал ведь сам и с боярином и Бог знает, имел какую ссору; чуть было не заколол его кортиком, и барин насилу ускакал. Теперь не знает он, что и делать. Послал к вам, батюшка, просить милости, чтоб вы к нему пожаловали и помогли бы ему в его нужде. Они перетрусились все и Бог знает как, и не знают теперь, что и делать. Но нечего говорить и сами худо наделали". -- "Что такое? спросил я с торопостью: -- расскажи мне для Бога как происходило все дело и что они там наделали"? Тогда сей весьма неглупой и сам при том бывший мужик рассказал мне все происходившее.

   Но как любопытное повествование о том не так коротко, чтоб могло в пределы сего письма уместиться, то дозвольте мне оное предоставить письму будущему, а сие на сем месте пресечь и сказать вам, что я есмь ваш, и прочее.