Спор - 4

Письмо 167-е.

   Любезный приятель! В предследующем письме обещал я вам рассказать о происшествиях, случившихся на меже с г. Сабуровым, я как не сомневаюсь, что вы столько же любопытны о том слышать, как был тогда и я, а сверх того история о том довольно занимательна и любопытна, а притом произвела по себе следствия весьма важные и всего меньше мною ожидаемые и касающиеся до всего тогдашнего нашего межеванья, то и расскажу я вам ее во всей подробности.

   Господин Сабуров, расставшись со мною, как я упомянул в моем предследущем письме, поехал к межевщику в сотовариществе только двух человек тамбовских дворян, а именно: подпоручика Давыдова и поручика Масалова, сына старикова, ибо множайших в скорости собрать было некогда. Самому же неглупому старику, отцу последнего, по некоторому смешному обстоятельству выехать было не можно. Будучи в Тамбове воеводою, попался он не знаю в какую-то большую беду, от которой, находясь потом в отставке, не мог иным отделаться, как объявив себя умершим, которое обстоятельство причиною тому было, что ему нельзя было никуда показать глаз, а особливо тогда к межевщику, поелику дело сие Пашкову было известно. Таким образом, свита г. Сабурова была очень мала и, к вящему несчастию, далеко не столь согласная и единодушная, как было наше общество. Правда, хотя после и подъехали к нему человека еще два, но и те не лучше были первых, а все люда ничего незнающие, неопытные и нужной к спорам смелости и отваги неимеющие. Но как бы то ни было, но г. Сабуров застал межевщика еще очень благовременно и, по наставлению моему, его остановил и стал объявлять, что он межует государеву землю, а не Черного, и предлагать, чтоб он не утверждал ее Пашкову белыми столбами, а принял бы от него спор. Все сие учинено порядочно; но что ж воспоследовало далее!

   Межевищик, услышав такое неожидаемое объявление и новое себе препятствие, неведомо как взбесился и, по обыкновению своему, стал усиливаться и спора не принимать, а объявлять то, что он межует по купчей и спора принять не хочет. Но можно ль бы ему было не принять, есть ли б поступлено было. благоразумно и есть ли б тут я, а не г. Сабуров, быть случился. Он бы у меня сам напрыгался, оттого что он межевал тогда без самого владельца, Черного, которого, по примеру вчерашнему, держали на хуторе и поили, как свинью, а без него как хотели межевали. Во-вторых, сел бы я ему на шею тем, для чего он тут межевал без призыва соседственных дач обывателей и, так сказать, воровски. Одним словом, я бы его, государя нашего, проучил, есть ли б мне при том быть случилось, и они бы меня не провели; но г. Сабуров был не такого характера: он был человек простой и имел самое доброе сердце и хорошую душу, но нужной остроты разума и осторожности он не имел и потому дал себя сим бездельникам в глазах обмануть и на бобы провесть, а именно:

   Как межевщик увидел, что он стал усиливаться и продолжать спорить, то перетрусились они с Рыбиным и увидя, что дело дурно, стакнулись и подпустили к нему лесть. Они начали умиленнейшим образом просить г. Сабурова, чтоб он им не мешал и не спорил; а особливо лукавой Рыбин, перевернувшись лисицею и самою сатаною, облахтывал его, говоря: "Помилуйте, батюшка Иван Яковлевич, не спорьте здесь! что вам, сударь? ведь это не ваша земля. Допустите только меня до речки Ржаксы, а там зачнется ваша, и я с вами разведусь, как вам угодно, и отступлю от Станового-Липяга сажен с двести в правую строну, и возьмите весь его в вашу дачу."

   Теперь надобно знать, что такое Становой-Липяг? Это была, находящаяся впереди и лежащая за речкою Ржаксою, большая вершина, порослая лесом, и место очень удобное. До сего Липяга приурочена была дача протопоповская, в которой вместе с прочими владельцами имел селение и г. Сабуров. И как место сие было очень удобное и лежало близко подле поселка Сабурова, то хотелось и самому ему оной к себе поприбрать.

   Самое сие обстоятельство и причиною тому было, что помянутое обещание Рыбина тотчас поколебало твердость духа г. Сабурова. Он польстился на сие лестное и ухищренное обещание и, по добродушию своему, всего меньше мог опасаться и предусмотреть, что это был один только обман и сплетенная сеть на самого его. Словом, он по несчастию поверил Рыбину и межевщику, и тем паче, что сей последний обещал сам впереди о полюбовном разводе стараться и ручался в верности данного Рыбиным слова и обещания. Коротко, г. Сабуров смутился и не знал, что делать. Стал советоваться с своими товарищами, но они первые ему сказали, что они в спор не хотят мешаться и не подпишутся, а когда. хочет спорить, так спорил бы один. Итак, стал г. Сабуров, как рак на мели, что более и принудило его дать себя убедить просьбам Рыбина и межевщика и самого подьячего. Он сказал: "Ну, добро, Рыбин! уже для тебя и жалея твою старость, не буду говорить, сдержи только свое обещание". -- "Изволь, батюшка, изволь! только допусти нас до речки Ржаксы".

   Как скоро дело сие кончилось, то Рыбин, получив свободу и опасаясь, чтоб чего еще не произошло, стал всеми образами спешить дойтить до речки Ржаксы белыми столбами и тем перерезать поперек весь пространной промежуток между речками Паникою и Ржаксою бесспорною линиею. Но не успел он дойтить до речки Ржаксы и перейтить на тот берег, как сиял с себя личину и другим голосом заговорил. Вместо того, чтоб ему Становой-Липяг оставить влево, то есть в дачах г. Сабурова, и отступить от него по обещанию сажен с двести вправо, он поставил веху сажен с двести от Липяга влево и не только весь Липяг, но десятин со сто и Сабуровской земли к себе прихватывать начал.

   Тогда открылись очи у г. Сабурова. Но рассудите сами, каково было тогда ему, когда увидел он себя таким злодейским образом обманутым и в глазах проведенным!... Смутился он неописанным образом и спрашивал Рыбина: "Что ж это такое, господин Рыбин! так ли было твое обещание? и так ли ты вести хотел?" -- "Мне инако, сударь, не можно, -- смеючись уже и ругательским образом ответствовал ему Рыбин; -- мне Петр Егорович так приказал и по купчей так иттить следует, и я на волос нарушить ее не могу, воля ваша".

   Вздурился тогда г. Сабуров и не знал, что делать. Он к межевщику. Межевщик молчит и говорит: "Я не знаю... не мое дело... как хотят ведут". Сие еще пуще привело в досаду г. Сабурова. И тогда увидел он ясно, что все они были бездельники, а он обманут, и принужден был стыдиться всех, кто с ним тогда ни был. Он встрянулся, но уже поздно, что лучше бы ему было моему совету следовать и либо уже вовсе не спорить, либо спорить, но уже не отставать и ничего не слушать. Тогда раскаялся уже он, но пособить было нечем: дело сделано, межа сохами проехана и погрешность была уже невозвратная... Он досадовал сам на себя, но все уже тщетно. Рыбин только смеялся и радовался удачному своему бездельничеству и отомщал за поклоны свои изрядным образом.

   Но как бы то ни было, но г. Сабуров принужден был проглотить сию горькую пилюлю и, позабыв то, помышлять о предбудущем и думать о том -- как быть, что далее делать? Чем отгонять его от себя и от своих дач, и как бы не связать дачи своей спором с Пашковою и тем не подвергнуть ее великой опасности, потому что он сам имел дачку маленькую, а владел также земли великим множеством, которой мог всей лишиться, как скоро связалась бы его дача спором с Пашковою. Все сие приводило его в превеликое замешательство. Ему оставалось только два средства: либо согласиться на отвод Рыбина и потерять Липяг и захватываемыя десятин сто за Липягом, либо спорить. Но оба сии средства были неудобны: Липяга потерять не хотелось, а и спорить для вышеупомянутых причин было невозможно.

   Находясь в превеликом недоумении о том, вспомнил он мой совет и то, что я ему, равно как предугадывая сей случай, приказывал и именно: что есть ли Рыбин станет прихватывать Липяг и его землю, то вернейшим бы и надежнейшим средством было назвать как Липяг, так и часть земли государевою землею, и тем точно таким же образом отбоярить Пашкова от своей дачи, как мы по Шадскому уезду его столь благополучно отбоярили. Вспомнив сей совет, положил он следовать (ему) и, тем ободрясь, сказал Рыбину: "Когда так, то не дам же тебе над собою насмеяться. Господин землемер! он ведет неправильно. Здесь направо и налево государева земля! Не извольте межевать"!

   Сие вновь встревожило и межевщика и Рыбина. Увидя они, что дурно и что смеялись рановато, принуждены были говорить опять иным голосом. Тут проявился и у межевщика голос, и стал и он преклонять к полюбовному разводу. Но увидя, что не соглашались, стакнувшись с Рыбиным, остановился на том месте обедать и под видом, якобы Рыбин сам собою не отваживается развестись полюбовно, хотел о том доложить боярину и от него истребовать повеление, отправил его к Пашкову на хутор.

   Сие подало г. Сабурову опять некоторой луч надежды к получению Липяга. Проклятой этот Липяг не шел, по несчастию, у него из ума и он желал его, как некоего непривиданного сокровища, хотя в самом деле он ничего почти не стоил. Между тем, покуда ездил Рыбин, обедали они, и он, по добросердечию своему, не помня оказанного ему от межевщика зла, угощал еще его наилучшим образом, и обходился как с честным и добродушным человеком. Но сколь худо заплатил он ему за сию хлеб-соль и добросердечие! Сколь много обманулся г. Сабуров в своей надежде и сколь бездельническим образом обманут был вновь сей честный й любезной человек.

   Часа три принуждены они были ожидать возвращения Рыбина. Наконец, приехал сей бездельник и все, любопытствуя, спрашивали его, какие он привез с собою вести? Он не сказывал ничего, а объявил только, что Петр Егорович сам изволит прибыть тотчас на межу. Сие известие перетревожило тогда всех, ибо это было еще в первый раз, что господин Пашков выехал на межу.

   Тотчас после того показался он действительно, съезжающий с горы на великолепной одноколке в препровождении многих людей и случившихся также у него гостей: полковника Сухотина с сыном и г. Лихарева. Пришествие его было очень пышное и надменное. Он не хотел почти ни на кого смотреть, и межевщик, как раб, пред ним раболепствовал. Слово за слово, дошло дело скоро до разговора с г. Сабуровым о земле. Г. Сабуров стоял в том, что это государева земля, и говорил Пашкову, чтобы он шел вправо, вверх речки Ржаксы, до другой вершины, где, сказывал он, лежит Черного дача. Долго они проговорили и о пустом проспорили, и дело не хотело клеиться. Все сие приводило Пашкова в великое сердце. Он пылал на г. Сабурова гневом и кипел злобою, однако принужден был скрывать свой гнев. И как спор г. Сабурова был ему очень опасен и он боялся, как огня, государевой земли, то и нехотя принужден был делаться низким и увидя, что горлом не взять, употреблять ласку. Однако и сие не хотело ему помогать. И когда бы, когда б продлилось сие долее и не поколебалась твердость г. Сабурова! Но сей день равно как назначен был к тому, чтоб сему честному человеку быть бездельниками обманутым и попадаться в расставленные ему сети. Сие произошло таким образом:

   Пашков, увидя, что дело не клеилось, не знал что делать и для того, отозвав Рыбина к стороне, начал с ним, как с верным и всегдашним своим секретарем и наперсником советоваться. Сей бездельник тотчас шепнул ему, что сделать, и он, послушавши его, тотчас переменил голос, начал с Сабуровым дружелюбно говорить и делать вид, будто хочет с ним развестись полюбовно и скорее решить дело. Он уступал ему уже всю землю по Липяг, он уступал ему уже и половину самого Липяга; но как Сабуров на то не соглашался, то подольстись он и выведи его из ума, говоря следующим образом: "Ну, Иван Яковлевич! когда уже инак не можно, то быть мне уже иттить на другую вершинку. Но скажи ж мне, пожалуй, когда я туда пойду, так как же ты назовешь там землю на правую сторону"? Господин Сабуров тотчас сказал: "Я назову землею Луки Черного".-- "А по левую как же"? спросил Пашков далее. Тогда бы надлежало г. Сабурову остеречься и не вдруг верить миролюбивым словам Пашкова и не все болтать, что на уме было. Но сей простодушной и добросердечной человек всего меньше ожидал от него коварства и бездельничества, и, по простодушию своему, думал, что Пашков в самом деле хочет с ним разводиться и потому без всякого опасения сказал, что на лево назову-де я уже своею землею. Сего самого слова и добивался от него Пашков, и не успел он его выговорить, как кипящий злобою Пашков вспыхнул и сделал то, чего ни один честный человек не сделает, а именно: он заревел тогда и начал межевщику на г. Сабурова являть, что он не честный человек, а мошенник, и сперва называл сие место государевою землею, а теперь хочет называть своею, когда он туда пойдет; следовательно, он торгует государевою землею, и просил межевщика, чтоб он записал сие в полевую записку.

   Теперь посудите, каково было слышать сие господину Сабурову, и сколь в великое смятение не долженствовало ему приттить, увидевши, что он сделал новый и всего уже худший поступок. Оное было и подлинно так велико, что я его описать не в состоянии. Он стал тогда в пень и так Пашковым смят был, что не мог промолвить ни единого слова себе в оправдание; но думая, что он попался тогда в превеликую беду и напасть, не знал что делать и говорить. Одним словом, он сделался пред ним бессловесен, а сей, приметив его трусость, сел на нем, так сказать верхом и поехал. Он разгорячился уже неведомо как, и, думая, что тогда одержал уже он совершенную победу и г. Сабурову с ним нечего делать, до того дошел, что начал его ругать всеми негоднейшими браньми и оскорбительнейшими ругательствами и, так сказать, мешал как его, так и бывших с ним с грязью и делал негоднейшими людьми на свете.

   При таких обстоятельствах еще счастие было, что не случилось тогда на господине Сабурове ни шпаги, ни кортика, а то бы он, будучи сам вспыльчивой и горячий человек, верно бы не снес таких несносных ругательств, какими он тогда его, а говоря на общее лицо, и всех нас жаловал, и г. Пашков дорого заплатил бы за сию свою дерзость. Но как он был совсем безоружен, притом не имел никакой подпоры и подкрепления и свиту очень малую и ненадежную, то нечего было ему делать. Кровь хотя и в нем кипела огнем и пламенем, но он принужден был, закуся губы, стоять безмолвно и дать Пашкову, как индейскому петуху, ерошиться и храбриться. Сей же, видя такое безмолвие, еще более пыхтеть и храбровать начал и даже до того дошел, что, называя вновь наиобиднейшими именованиями, стал звать его за куст на поединок и, хватаясь за свой кортик, до половины обнажал оной.

   Вот какие дела происходили у них на меже и вот какое было межеванье! Но что ж бы думали вы делал тогда межевщик? Не думаете ли, чтоб он (стал), по долгу своему, уговаривать их и отводить от начинающейся ссоры?-- всего меньше! Но он, напротив того, поджигал еще более Пашкова, говоря и жалуясь на г. Сабурова, что он и прежде уже и давича мешал ему межевать и спорил. Сие приводило Пашкова еще в пущее бешенство и ярость. Он приказывал тогда записывать все сие в журнал; но подьячий-мошенник с межевщиком давно уже сплетали на Сабурова петлю и писали неведомо какую нелепицу и прибавляли то, чего Сабуров и не говаривал. Когда же увидели они, что дело доходило до худого, то, вместо того, чтобы унимать, они старались только схватить с места астролябию и тем дать лучший повод и свободу к ссоре.

   Но едва хотели они сие сделать, как образумился г. Сабуров из своего замешательства и смущения, и не имея более надежды, как на одну астролябию, которая, по мнению его, представляла тогда зерцало и делала то место присутственным, в котором Пашков не мог с ним сделать ничего худого, остановил межевщика.-- "Нет, господин землемер", говорил он:-- "не снимайте астролябии! это негодится! вы видите, что начинается ссора!" Межевщик его и послушался. Но сие не в состоянии было остановит Пашкова: он продолжал ругать его более и вышел сам почти из себя. И как г. Сабуров на вызов его ему ответствовал, что они тогда не в Польше, чтоб им рубиться, то глупость ли не глупость Пашкова, до того в бешенстве дойди, что закричал: "Когда так, так их в колья!"

   Сие слово тотчас всю сцену переменило. Г. Сабуров, услышав сие, испужался и стал опасаться, чтоб их в самом деле не прибили. Что касается до его товарищей, то они давно уже пуще зайцев перетрусились и не знали, что делать; но вместо того, чтоб вступиться за г. Сабурова, все от него отщетились. Ни один из них не сказал ни слова, но все метались без памяти: велели запрягать скорей лошадей и подавать дрожки. Иной бежал в кусты, иной передавался к свите Пашковой к своим знакомым, думая там найтить лучшее спасение, и так далее.

   Вот какой страх нагнал на них взбесившийся тогда и прямо сам себя непомнивший Пашков. Коротко, г. Сабуров остался один и как рак на мели, и увидев, что все хотят бежать, принужден был и сам помышлять о том же: одному ему нечего было делать. Межевщик стал было говорить: "Постойте, постойте, подпишитесь!" -- "Нечего нам стоять", отвечал г. Сабуров: "не до стоянья дело и не до подписок! нас хотят бить и нам жизнь наша дороже! Делайте себе что хотите, и межуйте, как вам угодно: вольно вам писать, что хотели. И когда вы нашего спора не принимаете, так слушайте только вы, господа понятые! Мы называем это государевою землею и было бы вам сие известно; а мы отсюда бежим".

   Тогда захохотал Пашков: -- "Ха! ха! ха! ха! Господа понятые! уж прямо господа!" Но г-ну Сабурову с товарищами его не до того было, чтоб сие слушать. Он бежал уже к отъезжающим его товарищам и спешил убраться с ними. Дай-ка Бог ноги! скачи, скачи, покуда целы и пока бока не переломаны!.. И пыль поднялась от них только столбом.

   Не успели они все поскакать, как услышали позади себя на межевом стане превеликой вопль и крик: "Лови! лови!" кричал без памяти Пашков: "бей, лови, тащи его, кривого, сюда. Аркан ему на шею, тащи его, сюда!" Все люди его бросились тогда по кустам; но не только они, но и сам Пашков, как безумной, бежал в кусты с вооруженными своими лакеями. Наши бедняки не инако думали, что это за ними погоня и потому без памяти скакали и убирались до двора, боясь и назад оглянуться. Однако, страх их был пустой: это была не погоня за ними, а еще того хуже. Какой-то окаянной скажи Пашкову, будто бы сам старик Масалов, которой от природы был крив, находился в кустах и не смел показываться, хотя ничего того не бывало, и он его-то велел и приказывал тащить к себе на аркане. Сие одно довольно доказывает, до какого беспутства доходил в сердцах Пашков.

   Сим кончилось тогдашнее известие, ибо они, уехавши, не знали что после их там происходило, почему и присланной мужик ничего о том не ведал, а сказывал только при окончании, что г. Сабуровна смерть перестращался и находится в превеликом теперь замешательстве и робости, и что он, прискакав к Масалову, того момента послал его старосту за мною и велел как можно просить меня, чтоб я к ним приехал и, буде можно, чем-нибудь пособил бы.

   Теперь не могу изобразить, в какое замешательство привело меня сие известие. Я несколько раз перерывал его повествование и сердился, и досадовал, и смеялся, и дивился я всему сему происшествию: сердился на Пашкова, на Рыбина и межевщика; досадовал на Сабурова, что он был так плох и нерасторопен и не послушался моих советов, и дал себя провесть и обмануть; смеялся всему сему происшествие и их трусости непомерной и дивился раболепству межевщикову. Но как бы то ни было, но мне некогда было долго растабарывать. Натурально, хотелось мне как можно скорее подать помощь утесненному моему приятелю и подкрепить их в такой беде и опасности. Я кричал, чтоб скорей запрягали мне лошадей в дрожки и меня одевали, и того момента стал вымышлять средство, чем бы помочь моему другу, и как бы, хотя несколько, полечить испорченное его дело. Другого я не находил, как приступить к самой крайности и подать ему на межевщика и Пашкова челобитную с прописанием, что они межуют себе государеву землю, и тем остановить межеванье. Итак, покуда запрягали лошадей, покуда меня одевали, до тех, пор успел я намахать половину челобитной, а другую половину положил там дописать, ибо туда надлежало мне поспешать, и тем паче, что было уже не рано, а ехать было верст пятнадцать или более.

   Подъезжая к окрестностям того места, где накануне того дня происходили описанные выше сего чудеса, и которое мне с дороги было видно, с любопытством смотрел я нет ли кого там и не тут ли межевщик. Однако, на том месте не видно было никого, а, напротив того, увидели мы на горе по конец уже Липяга кучу народа и потому заключили, что межевщик уже там. Сие побудило меня поспешать еще более.

   По приезде нашем в Лукино, к Сабурову поселку, прежде всех увидели мы двух поверенных, и именно г. Сабурова и Масалова, сбирающихся иттить на межу. "Что вы это? куда идете? спросил я.-- "Да на межу, батюшка!" отвечали они: "была за вами посылка, мы ходили, нас согнали опять, сказали, что не надобны; а теперь прислали другую. Солдат только теперь проехал к Масалову".-- "Да что вы там позабыли? сказал я:-- вчера вы были ненадобны, а ceгодня понадобились".-- "Да, сударь! отвечали они; вчера без нас шли подле нашей и по нашей земле, и мы были ненадобны, и называли ее землею Черного; а теперь, как нас миновали, так стали спрашивать. Зачем нам туда иттить: теперь пришла земля казенная, а они ее нам жалуют и нашею называют." -- "Постойте, сказал я: и не ходите, а дайте мне наперед съездить и с вашими господами повидаться".

   Сказав сие, поскакал я во всю прыть к Масалову, которого селение было версты две от Сабурова поселка. Не успел я из поселка выехать, как увидел едущего солдата. Поровняясь с ним, спрашиваю: "Куда?" -- "Да вот, сударь, к господину Масалову с повесткою!" -- "С какою?" спрашиваю его далее, совсем будто ничего не зная. Солдат тотчас мне приказ свой подал. В нем написано было, чтоб г. Сабуров сам выезжал бы на межу, или, по крайней мере, высылал бы поверенного. Прочитав его и покачав головою, отдал я его солдату, сказав: "Поезжай, мой друг!" Не мое дело, как хотят".-- "Да куда это вы, ваше благородие, изволите ехать?" -- "Далеко, братец! на Ворону звали меня в гости, так еду туда обедать".

   Оказав сие, поскакал я во всю пору, стараясь уехать из виду у солдата и приехать прежде его к Mаcалову. Подъезжая, соскочил я с дрожек и велел лошадям и людям, как можно скорее, уезжать за двор, чтоб солдат не приметил, что я тут, а сам вбежав в горницу, говорю: "Здравствуйте! здравствуйте! Однако, спрячьте меня, чтоб солдат не видал", и сам, говоря сие, хохочу. Как их тут было целое сборище, а именно: г. Mаcалов с женою и сыном, г. Сабуров с женою, г. Давыдов и Мордвинов, то удивились они моему поступку и не знали, что это значит. Однако мне некогда было растабарывать с ними, а я упросил их, чтоб дозволили они мне войтить в их спальню и туда б все перешли и двери затворили, говоря, что к ним едет теперь солдат с повесткою и понятыми, и что я уже скажу им, что теперь сделать, только не хочу, чтоб это солдат видел.

   Рады они мне тогда и Бог знает как были, и тем паче, что все они находились в превеликой трусости и сомнительствах, не ведая, что делать. Они стали было мне рассказывать вчерашнюю историю, но я им сказал: "Пожалуйте не теряйте времени на пересказывание; я все уже и без того знаю, а посоветуем лучше о том, ехать ли вам на межу, или нет. Скажите мне, какие имеете вы теперь намерения?" -- "Что, батюшка", отвечали они: "мы сами не знаем, ни то нам ехать, ни то не ехать на межу, а послать поверенных".-- "Зачем ехать! сказал я: ни того, ни другого".-- "Да как же, батюшка, быть?" -- "Так и быть, ответствую им, что надобно испорченное дело как можно лечить, а полечить иным нечем, как этот узел завязать более и спутать все межеванье. Одним словом, надобно господина межевщика пугнуть и пугнуть так, чтоб он позабыл такие сплетни делать, а посидел бы в углу; а мы между тем имели бы время одуматься и что лучше предприять получили свободу". -- "Да как это сделать, батюшка?" -- "А вот как: на межу вы не ездите, да и поверенных не посылайте, а пошлите к межевщику, вот я вам напишу объявление, так он и задумается и не будет знать сам, что ему делать". Не успел я сего вымолвить, как солдат и приехал. Тогда просил я скорее бумаги и чернил и велел солдата поудержать в передней, покуда я напишу объявление, я подтвердить всем, чтоб никто обо мне не сказывал.

   Радн были неведомо как господа, что я приехал к ним благовременно. Они оживотворились моим присутствием и начали с солдатом иным уже голосом говорить. Они сказали ему, что они на межу не едут и поверенных не посылают, а для чего -- о том пошлют с ним теперь репорт, потому что он словами пересказать не может и для того подождал бы он немного.

   Между тем как они с ним в передней растабарывали, производил я, запершись в спальне, странное, совсем необыкновенное и смешное, затеянное мною еще дорогою, дело. И именно, я начеркал на межевщика протест или, лучше сказать, сплетал на него осел, ибо иным пугнуть его было нечем. Я написал от имени г. Сабурова не к межевщику, а к межевым делам объявление. И как сия бумажка была великой важности и там после произвела великой гром, имела великое действие и прославилась, то сообщу вам содержание оной от слова до слова.

   "К межевым делам господина капитана и землемера Петрова от майора Ивана Яковлева сына Сабурова.

Объявление.

   "Призываюсь я сего числа чрез присланного солдата на межу; а как я вчерашнего числа, будучи на меже, чинил господину землемеру вместе с прочими бывшими со мною господами дворянами некоторые, касающиеся до пользы высочайшего Ея Императорского Величества интереса, объявления, но господин землемер оный, дружа и наровя господину Пашкову, от меня не принял, но, напротив того, по призыву его, землемера, приехавший на межу господин Пашков сам не только меня при нем разругал всякими бранными и непотребными словами, но в противность законам вызывал на поединок и хватался за кортик, и хотел бить кольями. А господин землемер не только его от того не унимал, но сам еще поощрял к запальчивости более; что видя и опасаясь, чтобы нас не прибили, принуждены мы были спасаться бегством. Для которой причины я и сего дня выехать на межу опасаюсь, а поверенного на сей час не имею, и для того не поставлено б мне было в вину, что я не явлюсь на межу".

   Вот какого содержания была сия бумажка. Легко можно рассудить, что это был формальной протест, или сущий осел на господина землемера, которой мог бы его погубить, есть ли б он его принял. Но я знал, что он его не примет и не для того и делал сие, чтоб погубить сего бедняка; а мне хотелось его только постращать немножко и им поиграть. Короче, мне хотелось отыграть им вчерашнюю шутку.

   Объявление мое тотчас было переписано другою рукою и тотчас подписано господином Сабуровым и втерто в руки солдату. "Поезжай, голубчик! сказали ему все: -- и отдай сию бумажку господину землемеру". Отпустя его, послали мы тотчас шпиона смотреть и примечать, что будет и что произведет сия бумажка, и стали сами дожидаться последствия.

   Между тем, как сие происходило, межевщик, стоя на меже, нетерпеливо дожидался г. Сабурова, ибо без него ему иттить далее было не можно. Причиною тому было то, что Черный, испужавшись сделавшейся ссоры и раскаявшись, что он, послушав Пашкова, вплелся в спор и назвал Сабурову землю своею, не хотел вести далее, но вышел на находящуюся по коней Станового-Липяга дорожку, отказался и сказал, что теперь земля его кончилась, и какая пришла он не знает, и уехал, а остался один Рыбин; Рыбин же говорил, что начинается влево земля г. Сабурова. Итак, надобен был Сабуров; почему и ждал он с нетерпеливостью солдата и твердил, что г. Сабуров, конечно, на него рассердился, что не едет.

   Но в какой ужас и смятение приведен он был, как солдат, приехавший, подал ему объявление. Он, прочитав оное и видя беду, над собою висящую, взбеленился, вспрыгался и, опрокинувшись на солдата, завопил: "Проклятой человек! на что ты это принимал?.. на что брал?.. что ты теперь сделал?.. каких бед начудил"? -- "Как мне, сударь, не принять"? -- ответствовал солдат: "Мне дали и сказали, что это репорт, и что я того словами пересказать не могу". -- "Дьявол тебя побери, закричал опять межевищк: -- я с бумагою-то сею! Ведал бы ты какая беда тут написана! С больной-ста головы взворачивают на здоровую! Я хотел им всем и Пашкову-то с ними кланяться! и волен Бог, да они, а мне живот мой дороже. Додавай, подавай скорей подводу! Поезжай, поезжай, проклятой человек, опять! Брось им эту окаянную бумагу! пропади она, проклятая! Возьми с собою понятых и как можно отдавай и назад не привози, прах ее побери!.. Экая беда! Экая беда! Вот какова шутка-ка"!

   Прогнав солдата обратно, опрокинулся он на Рыбина. "Ну, Василий Еремеич, сказал он ему: -- хороши вы с боярином-та! Сами попали в петлю, да и меня туда же тащат!.. Что вы теперь наделали? Куда ты меня теперь поведешь?.. Не знаешь ли, что я теперь в пень совсем стал. И мне с места иттить не можно?.. Кланяюсь я вам! Спасибо, спасибо!" и так далее.

   Между тем дожидались мы, что будет и нетерпеливо хотели слышать, что скажет и с чем приехал опять солдат. Однако, я опять не рассудив за блого показываться, но слушал из другого покоя. Он, приехавши, стал назад отдавать объявление; но как те, по научению моему, не хотели принимать, то, не говоря ни слова, доложил он бумагу на стуло. Те хотели было втереть ее опять ему в руки, но он пятился от ней, как от огня и твердил только: "Нет, нет, милостивые государи, на мне голова-то одна! Не беру, не беру, воля ваша, как хотите! Сам господин землемер ее, как огня, боится, воля ваша!" -- Тогда велел я им присланным понятым заявить, что они посылали такое-то и такое-то объявление и оно не принято, а они на межу сами ехать боятся.

   С сим отпустили мы солдата, довольствуясь тем, что напугали землемера. Сей бедняк, недождавшись никого, не знал, что делать. Пошел бы он далее, но нельзя было: никто не сказывал, какая земля впереди, все отпирались, а другие прямо говорили: "Вить вам, сударь, сказано, что государева, чего вам больше?" А как самое сие связало межевщика так, что он не мог ни назад, ни вперед иттить, то принужден он был стоять тут от утра до вечера и галанить, и все сие время проводил в ругательствах и напусках на Рыбина -- за то, что он завел его в сущий лабиринт, из которого не знал он как и выдраться.

   Между тем, находился я в Лукине и праздновал у господина Масалова, а потом поехали в гости к господину Давыдову и там сидели и дожидались почти до сумерок в ожидании с межи новых вестей. Наконец, приехали к нам понятые с известием, что межевщик, не добившись ни от кого о земле толку, и дождавшись до вечера, не зная что делать, принужден был распустить понятых до понедельника и велел им привозить с собою старожилов, вознамериваясь межевать уже с посторонними; но я смеялся тому, ведая, что это вздор и пустое.

   Сим образом кончилась сия комедия, и тогда все наши узнали сколь важна была моя бумажка, стали ее беречь, как неведомо какую хартию, и дивились тому, какое произвела она великое действие и как в состоянии была остановить в один миг межевщика. Тогда начались вновь мне благодарения и похвалы, а потом стали все разъезжаться по домам. Я не знал где мне ночевать, ибо домой ехать было уже поздно: г. Сабуров тащил меня к себе, а г. Давыдов просил, чтоб я ему сделал одолжение и ночевал у него. Долго о сем продолжался спор, но я, судя, что мне покойнее будет у Давыдова, остался у него ночевать.

   В последующий день, что было в субботу, вставши рано, заехал я к Сабурову и спешил ехать домой, ибо делать мне было более нечего. Но г. Сабуров не отпустил меня необедавшего и тем паче, что после обеда хотел вместе со мною и сам ехать в наши края и в настоящий свой дом, в Калиновку. Итак, пообедавши, возвратились мы в свои деревни и я в свою мурью, где достальное время проводил в своих домашних делах и вкупе в удовольствии, что удалось мне услужить своему другу и успокоить его дух, растревоженный было так сильно господином Пашковым.

   Как в наставший за сим воскресный день случился вкупе и праздник Рожества Богородицы, то поехал я к обедни в приходскую свою церковь село Трескино. Тут нашел я превеликое собрание господ и между прочим незнакомого мне человека, Федора Васильевича Соймонова. Г. Сабуров был тут же и зазвал меня к себе обедать, куда и господин Соймонов поехал. Легко можно заключить, что как в церкви, так и тут ни о чем более не говорили, как о Лукинском происшествии, ибо слух о том и о славном отсмеянии Пашкову за его озорничество и наглость чрез произведенную в межеванье расстройку и остановку разнесся уже повсюду.

   После обеда был у нас с г. Сабуровым совет о его межеванье. Нам хотелось очень знать, что происходит на хуторе у Пашкова. Но как, кого, и зачем туда послать? Это была для нас коммисия, и мы долго о том думали и размышляли. Наконец, вздумал я отправить туда своего прикащика, под тем видом, будто я, ничего о происходившем не зная, послал осведомиться, где межа кончилась и когда начнут опять межевать, и сие тотчас было и сделано. Но сего посланного принуждены мы были дожидаться назад до самой полуночи, и я опасался уже, чтобы его там не прибили. Наконец, он приехал и привез известие, что он и межевщика, и самого Пашкова видел, но что ему ни того, ни сего не сказали; что оба они находятся в превеликом сумраке и крайне невеселы; что Пашков спрашивал его много ли захвачено моих собственных пашен и далеко ли они? что велел тотчас подать себе дрожки и куда-то поехал; а межевщик только сказал, что межа там остановилась, где остановилась, и что он завтра межевать станет.

   Сие известие побудило г. Сабурова в тот же еще день ехать опять в свое Лукино и просить и меня, чтоб и я поутру приехал опять туда же к нему, и выехал на межу, чтоб помочь поверенному его записать порядочнее спор; ибо я рассудил за блого присоветовать ему поверенных выслать и велеть только о государевой земле заспорить таким образом, как мы заспорили, и я принужден был дать просьбе моего друга себя убедить и на то согласиться.

   Таким образом, переночевав дома, отправился я в последующий день, поутру как свет, в Лукино, чтоб присутствовать при споре или паче, чтоб быть оному инструментом. Г. Сабуров меня уже дожидался, и у него было уже собрание. Господа Давыдов, Масалов и Мордвинов были уже тут и хотели со мною ехать. Мы тотчас отправились на межу, покинув г. Сабурова, как оглашенного, дома. Однако на меже еще никого не было, кроме одного солдата и сбиравшихся понятых. Все ждали с часу на час межевщика, однако пришествия его еще не было. Мы прождали по пустому до половины дня и прозябли. Я склонил тогда товарищей моих ехать обедать и обогреваться к г. Сабурову; а чтоб нам не прозевать межевщика, то расставили мы верховую почту в виду друг у друга, дабы в один миг могло до нас долететь известие. Г. Сабуров нас уже дожидался с приготовленным обедом. Тут услышал я, что ко мне в деревню послал г. Пашков людей звать меня к себе. "О, о! думал я тогда, дошла и до меня надобность! Но пускай, говорю, поездят, блого меня теперь дома нет; что я у него позабыл, чтобы мне к нему ехать?"

   Пообедавши у г. Сабурова, выехали мы опять в поле; но межевщика все еще не было. Мы ждать час, ждать другой, но межевщика нет и не показывается. А бедняе, узнав, что я тут, и ведая уже, каков я, так смутился, что не смел уже и глаз показать, и совсем ехать раздумал, а мы, между тем, дрогни да дрогни. День случился быть тогда ветреной и холодной; в прах все перезябли и наконец дошло до того, что мы принуждены были велеть раскласть огонь и около его греться. Это была первая нужда да и последняя! Долго не могли мы никого дождаться. Наконец, увидели мы едущего к себе верхом Пашкова лакея. Он прислан был ко мне звать меня к нему на хутор. "О, о! думал я:-- эк их там пронимает, и вот как вознадобился им и Андрей Тимофеевич! и теперь батюшка, такой-сякой, пожалуйте". Совсем тем смутился я тогда и не знал, что делать: ехать мне к пему и хотелось, и не хотелось. Однако положил поупрямиться и отсмеять ему шутку, а потому и сказал слуге: "Кланяйся, мой друг, Петру Егоровичу и скажи, что я к нему ехать опасаюсь. Я слышал, что он будучи и на меже людей было переколоть и перебить хотел, а сверх того всех нас ругал всеми ругательствами, так к нему ехать и подавно мне опасно. Там верно он прибить может, да и суда не найдешь, и тем паче, что я ему может быть более всех надосадил. Нечего мне у него делать". С сим ответом поскакал слуга, как не солоно хлебав, и повез к нему нос в четверти в три за то, что он над нами изволил тешиться.

   По отъезде его и услышав, что в тот день межеванья не будет, не стали мы долее медлить, но поехали ночевать к г. Сабурову. Я остался у него, а товарищ мой г. Тараковский, приезжавший в Лукино вместе со мною для компании, поехал к г. Давыдову.

   Не успели мы обогреться, как сказывают нам, что приехал Рыбин от Пашкова ко мне. "Во, во, во! воскликнул я.-- Эх их там и уже не путным мастерством пронимает. Видно, что и очень-очень оказалась нуждица в Андрее Тимофеевиче! Посылай-ка его! Зачем таким". Рыбин вошел и с превеликою уничиженностью стал мне кланяться от Пашкова и просить, чтоб я к нему завтре приехал и пожаловал помирил его с г. Сабуровым, сказывая притом, что господин его отдает все на мою волю, и как я велю, так и сделает, только б сделал одолжение и к нему приехал; и уверял при том именем его, что он никогда меня не бранивал и никак не помышлял оскорбить имени моего, и так далее.

   Мило мне и приятно было, что довел я Пашкова до такого уничижения. И как мне самому хотелось Сабурова с ним, буде можно, помирить, да и г. Сабуров был к тому согласен, у которого все еще его Стаповой-Липяг не выходил из головы, и он все еще льстился поприбрать его к себе в руки; то переговорив и посоветовав с ним, и дал я слово, что в последующий день к нему буду, не преминув однако погонять и потазать Рыбина гораздо и гораздо за бездельнической поступок его с господином Сабуровым ни сказать, что так добрые люди не делают, и задал ему изрядную потовую.

   Теперь извините меня, что я перерву повествование мое опять в любопытном для вас месте. Причиною тому то, что письмо мое превзошло уже и так свои пределы, а история свидания моего с Пашковым не так коротка, чтоб ее на двух словах пересказать бегло можно. Итак, пресекая сие письмо, скажу вам, что я есмь ваш и прочее.