Спор - 2

Письмо 165-е.

   Любезный приятель! Описав вам в предследующем письме первой достопамятной день нашего межеванья, пойду теперь далее и расскажу, что происходило во второй.

   Не сомневался я ни мало, что в ночь под сие число у межевщика с Рыбиным происходить будут многие совещания и разные выдумки, и в том не обманулся. Но как им будущие мои намерения были неизвестны, и оба они по счастию были люди не очень хитрые, то и не имел я причины опасаться от них многого. Однако, видя уже от них злоковарный поиск, взял предосторожность и взбудоражил всех наших еще до света, чтоб поспеть на межу, как можно ранее и не дать времени межевщику что-нибудь схитрить и предосудительное сделать.

   Итак, приехали мы к тому месту, где кончили, очень рано и прежде еще межевщика, и увидели Рыбина разъезжающего по степи и приискивающего вновь места, куда ему вести отвод свой. Я бессомненно думал, что он держаться будет вчерашнего своего намерения и поведет нас на верховье речки Караваенки и назовет ее вершиною Пандинскою; и догадка моя подтвердилась, когда увидел я, что он с того места, где мы остановились, сделал поворот еще вправо, нацелив на верховье речки Караваенки. Почему и начали мы в сей день межевать спокойнейшим образом, и я помышлял только о том, как бы оспорить оную речку и выбрать приличное место для приурочивания старинного Сухотинского отвода. В сих помышлениях едем мы да едем с межевщиком и смотрим, куда выведет нас Рыбин. Но сколь мало я тогда знал, что готовился и делался тогда новой злоковарный поиск и такое новое помешательство, которое я всего меньше мог предвидеть, ибо после узнал я, что Рыбин с господином межевщиком провели минувшую ночь далеко не столь спокойно, как мы, и я в прошедший день их так загонял и в такой завел лабиринт замешательств, что они во всю ночь почти не спали, а все думали, советовали и помышляли о том, как быть, что делать и чем исправить и полечить испорченное мною их дело?-- Но по счастию нашему, не было из всех их ни одного такого остряка, которой мог бы в сем случае сделать разумной переворот и поправить как-нибудь дело. Результатом или следствием всех их размышлений и советов было новое, но такое предприятие, которое вместо того, чтоб дело, по их мнению, исправить, оное еще более испортило, а именно:

   Не знаю кто-то из них присоветовал им лучше уже признаться в том, что они много своей дачи выпустили и не пошли на Панду, и иттить уже на речку Караваенку и назвать ее Караваенкою, а не Пандою, как они хотели прежде. Ибо они могли уже предусматривать, что я не премину их в том оспорить, и потому, боясь, чтоб им не спутаться еще более, Рыбин, встав еще до света, ездил осматривать речку Караваенку и приискивал отвершек при устье оной, при котором бы перевесть ему чрез сию речку всходствие выписи. И дело было бы еще несколько ладно, если б не сделал он и тут еще новой ошибки и погрешности. На объезде его попадись ему на глаза тут несколько курганов, и нелегкая догадала его восхотеть ими воспользоваться и привесть сперва отвод свой на них и назвать их писцовыми и упомянутыми в отказных его книгах, а от них уже повернуть на помянутое устье.

   Всего того я не знал ж не ведал и всего меньше подозревал, что у него переменено уже намерение. Почему не могу изобразить сколь в великую расстройку мыслей пришел я, как вдруг линия окончилась на курганах и Рыбин стал записывать, что сии четыре кургана писцовые и что он с сего места идет на речку Караваенку.-- "Ба! воскликнул я тогда: -- что это такое? Это что-то новое и неожидаемое!" -- Все товарищи моя онемели и пришли в великое смятение и трусость. Они приступали ко мне, как к единой своей надежде и опоре, и шептали, спрашивая, как быть и что делать? Но мне не до того было, чтоб им отвечать; а занят был множеством мыслей, и поразившись таким неожидаемым случаем, не долго мешкал и давно уже помышлял о том, как бы из сего сумнительного обстоятельства выдраться и обратить собственное оружие Рыбина против самого его ж его не только более еще спутать, но накинуть на него новой осел. И как я в таких случаях скор, то в один миг было у меня все придумано и расположено как быть и что делать, и я спешил уже иттить записывать против Рыбина, что надобно. Чего ради, не внимая спрашивающих меня напрерыв друг пред другом наших союзников, продирался сквозь толпу, говоря только: "Пожалуйте не беспокойтесь! все это ничего и для нас же еще лучше"! И продравшись с астролябией, выслушал, что Рыбин написал, и потом дал знак, чтоб все замолчали, не шумели и не мешали мне говорить, что надобно. В миг тогда сделалось безмолвие и тишина совершенная. И я думаю, что ратники военачальнику своему не бывают так послушны, как были тогда все мои союзники. Не успел я вымолвить слова как все онемели и в один миг обступили кругом, и, сделавши опять круг, протянули уши слушать, что я говорить стану.

   Я опроверг тогда его показание и сказал, что курганы сии отнюдь не писцовые, а простые, каковыми вся тамошняя степь наполнена; что отвода Сухотина никогда на сие место не было; что Рыбин, видя изобличенную мною его несправедливость и упущение земли, теперь сам в том признается и тем справедливость нашего объявления доказывает; что вчера вел он сюда и называл находящуюся впереди речку не Караваенкою, а Пандою, а теперь по нашему уже показанию называет ее Караваенкою, дабы тем прикрыть свою несправедливость; но что сие уже поздно, и так далее.

   Все сие смутило вновь Рыбина и привело в такую расстройку, что он не знал, что делать и не мог вымолвить ни слова. Он охал только и начал головою, видя, что ему со мною не сладить и что все им затеваемое я в один (миг) разрушаю и обращая в вящее зло, привожу самого его в сущее замешательство. И как смятение его было слишком очевидно, то нельзя довольно изобразить, как радовались тогда все наши, и с каким восхищением поднимали его на смех и приступали к нему, говоря: "ну-ка, ну-ка! господин Рыбин, ступай-ка, куда теперь поведешь, куда поплывешь"? и так далее... Горе тогда было бедному Рыбину. Он мялся, вертелся и, прикрывая стыд свой смехом, твердил только: "Что с вами, господами, делать? не дадут-таки на синь порох опереться. Куда ни поди, так все не так"!

   Между тем приступали нему межевщик и говорил, чтобы он продолжал отвод свой и вел далее. Я хотя уже предвидел, что он поведет не на верховое речки Караваенки, а хватит влево, в наши земли, и приведет на которой-нибудь из впадающих в Караваенку с левой стороны отвершков; но как их было много, то не знал на которой он поведет и боялся, чтоб он, окаянной, не выбрал к тому самой дальний, и не прихватил бы чрез то в отвод свой множество караваенских пашен. Страх мой был и не без основания. Рыбин в самом деле стал вешить линию очень далеко влево и так, что я не мог уже никак сомневаться, что он пойдет на отвершек дальний и захватит множество пашен, к великому вреду и предосуждению караваенских жителей. Досадно мне сие неведомо как было и новое смущение на меня напало. Хотелось мне как-нибудь его от пашен отвести, дабы чрез то несвязать спором нашей дачи с его отводом и чрез то не подвергнуть всей оной опасности, что составляло наиважнейший для меня пункт; но я не находил почти способа.

   Не в меньшее смятение пришли и товарищи мои, а всех более караваенские жители. Сии трепетали уже от страха, чтоб не потерять всех своих пашен, и приступали ко мне без умолку, говоря: "Куда же он, батюшка, идет? ведь вот тут уже близехонько наши пашни -- погубит он нас"!

   -- Молчите, ради Бога, говорил я им:-- дайте время, я его тотчас спутаю, а теперь мне его унять не можно. Разберите сами, ведь мне не сказать же ему: не ходи туда, это наши пашни! Он ведь тому и рад будет и нарочно еще в них пойдет.-- Что касается до прочих господ, то сии приступали ко мне, говоря: "Пора, пора называть государевою землею"! -- Досадно мне тогда было, что они, трусили, говорили сами не зная что, и смотрели только на настоящее, а предбудущее забывали. -- "Пожалуйте, говорил я им: -- дайте мне волю, я уже знаю, когда назвать, а то не устать сказать, да после будет хуже. Надобно всякое дело делать с рассмотрением".

   Сим отбоярил я их и заставил молчать до тех пор, покуда мы, идучи за Рыбиным, миновали первой и самой крайний отвершек, которой миновать мне для того хотелось, чтоб мог он для самих нас после служить в пользу, и нам можно б было на него отвод свой вывесть, чего господа наши не предусматривали, для которой причины и дал я ему, Рыбину, волю вести как он хочет. Но, чтоб лучше предуготовить для себя что надобно, и чтоб удобнее принудить Рыбина повернуть от пашен прочь, употребил я хитрость, а именно притворился будто я крайне досадую, что Рыбин далеко ведет, и в пыхах подошед к межевщику, сказал ему: "Вот, Иван Петрович, вы говорите и просите, чтоб нам развестись полюбовно, но смотрите, можно ли с таким человеком разводиться? Ну куда его дьявол ведет? и можно ли будет потом сладить, когда он сам дело час от часу портит и так делает, что нельзя будет после и мириться". -- Сим убаял я межевщика и довел до того, что он сам стал на Рыбина сердиться и досадовать, что он забирает далеко в левую сторону. А сие было мне и надобно, ибо я нарочно и старался клеить все дело так, чтоб межевщик беспрестанно надеялся и не сомневался в том, что мы помиримся, и для того сам помогал бы нам, не знаючи, в нашем деле.-- "Так, так, отвечал он мне: -- вижу я сам, что он дурно делает, но что мне с ним делать?-- Не слушает. Вот и теперь вон где чорт его носит"!

   Ибо надобно знать, что Рыбин в то время находился верхом впереди и устанавливал вехи.

   Предуготовив сим образом межевщика, и поравняясь против помянутого надобного мне отвершка, судил я, что уже время начинать играть давно приготовленную нами, и межевщиком и Рыбиным всего меньше предвиденную и ожидаемую, комедию.-- "Стой!" закричал я и, подбежав к межевщику, сурьезным видом начал говорить: "Господин землемер, я прошу вас на сем месте остановиться и принять от нас объявление".

   Удивился тогда землемер и не знал, что это значит, однако, принужден был остановиться и спрашивал нас, что мы объявить хотим? Но я просил, чтоб он наперед записал на сем месте по линии меру и означил бы сие место в натуре пунктом и признаком, а потом мы уже и скажем, что надобно. Все сие было для него неразрешимою загадкою, но нечего было ему делать, принужден был исполнить по нашему требованию.

   И тогда, собрав опять круг, начал я говорить и вписывать в полевую записку, "что на сем месте старинной отвод Сухотина с левой стороны вышел и нынешний Рыбина несправедливой отвод пресекает, и что следовательно на сем месте упускаемая им земля в левой стороне кончилась, а впереди направо и налево начинается государственная дикопоросшая и за отводом Сухотнна оставшаяся земля, которую ныне Рыбин отводом своим прихватывает; и потому основательность вчерашнего нашего сомнения теперь оказалась сама собою".

   В сих немногих словах состояло все наше объявление; но сколь их было не много, столь напротив того составляли они великую важность и такой завязали узел, которой Рыбин со всею своею хитростью развязать далеко был не в состоянии, и которой для г. Пашкова был всего предосудительнее и вреднее. Межевщик онемел, сие услышав; но помочь ему было не можно. Он кликал и кричал, чтоб ехал скорей Рыбин, а сей, приехав, помертвел, узнав о нашем объявлении. Он так спутался и в такое пришел смятение, что не знал, что говорить; а межевщик, отозвав его к стороне, вслух начал его тазать.-- "Дурно, дурно! говорил он ему:-- что ты теперь наделал? куда ты забрел? куда занесла тебя нелегкая? чем теперь пособишь? ведь я тебе говорил: не захватывай много! и вот до чего ты теперь довел!" и так далее.

   Сие Рыбина еще пуще смутило, и как он в таких случаях был очень труслив и нерасторопен, а притом увидел над собою великую беду и всему делу своему наивеличайший и опаснейший подрыв, то без памяти схватя веху, жалостным образом мне сказал: "Ну, сударь, так я поверну и поведу туда, куда сами вы прикажете",-- и хотел сделать на самом том месте поворот. "Нет, нет! закричали мы тогда все:-- веди, куда ты вел и не снимай вех. Теперь тебе уже можно поворачивать, когда мы тебе сказали. Линия-то твоя записана, и ты отойди, хотя сажень, и тогда поворачивай, а теперь мы тебе не дадим". Он стал было спорить, но я увидев, что он со страху хочет сворачивать вкруто вправо и привесть на самой тот отвершек, которой я для себя назначил, стал усиливаться и довел до того, что он, отошед еще сажен со сто, и тогда повернул уже на первой отвершек, какой ему тут вблизи первой повстречался.

   Сим образом удалось мне не допустить его до пашен на сей стороне Караваенки находившихся, и достичь до желаемого мною намерения. Он пришел к речке Караваенке подле отвершка, но версты с три или более выше того места, где я сначала думал и боялся, что он выйдет. Однако я и тут оспорил и записал, что это не писцовое устье вершинки, впадающей в речку Караваенку, а писцовое находится еще выше и осталось у нас позади.

   Заведя его в сие место, не имел я уже причины опасаться, что он прихватит много наших пашен за речкою, потому что с сего места, идучи вперед до самой речки Паники, не долженствовало ему захватывать ни единой вершинки; а когда бы он захотел иттить прямо чрез поля, то принужден бы уже был переходить множество находящихся впереди вершин и буераков, что совсем не согласно было бы с его отказными книгами. Итак, отлегнуло тогда у меня на сердце, и я, смеючись, говорил уже ему, чтоб он вел куда хочет, и хотя бы все поля прихватывал. Но он сам признавался, что ему для буераков и оврагов прямо иттить нельзя, но должен поворачивать вкруто направо и все их обходить.

   Однако сколь много он ни повернул, но нельзя было ему миновать, чтоб не захватить нескольких пашен караваенских и большую часть их стогов и сенокосов. И тут-то смешно было и мило слышать, как самые хозяева отпирались от своих стогов и пашен с хлебом. Не успел он перейтить речку, как и пошли уже по пашне караваенского однодворца, которой сам тут был поверенным. Так случилось, что межевщик у самого его стал спрашивать: чье это просо? но он говорил, что не знает, что земля эта казенная, а кто ее пахал и сеял -- не знает, не ведает. У другого насеяна была репа. Все пошли по ней и начали дергать. Хозяин был тут же, вздыхал только и нам шептал, что репа его, а межевщику вслух и от пашни, и от репы отпирался. Третьего горох подвержен был такому ж жребию, но он ни слова не сказал, но сам еще толочил и рвал, как бы не свой. Вот какое удивительное было согласие и сколь великое моим советам последование!

   Признаюсь, что я был тем неведомо как доволен и не мог довольно налюбоваться тому, как все усердствовали и как единодушно за одно стояли и межевщику только и говорили, чтоб он изволил у самих стогов и пашен спрашивать чьи они. Бесился тогда межевщик, а Рыбин, едучи верхом, только пожимал плечами и, охая, говорил: "Боже мой! кто этова чаял и кто мог предвидеть? от своей-ста земли отпираются! слыханная ли беда!" -- "Но добро, друг мой! думал я сам в себе тогда -- и по неволе волосы вянут, когда за них тянут. Нужда велит и свое называть чужим, когда, малое потеряв, большое сохранить можно.

   Таким образом вел Рыбин нас не малое расстояние, и мы твердили только одно да одно, а именно: что направо и налево государева земля. Наконец случилось г. Рыбину, или показалось, что прихватывает наших земель мало, и для того догадало его повернуть влево. Я молчал и дал ему волю, а внутренно только радовался, видя что сделав сей поворот зайдет он непременно в находящийся впереди буерак и чрез то попадется мне в новую петлю. Как я думал, так и сделалось. Он забрел благополучно в верховье одного буерака, и я, будучи тому рад, опять закричал: "Стой! извольте господин землемер записать сию вершинку, которая служит достоверным и новым доказательством, что Рыбин не по тому месту ведет, где был отвод Сухотина, которой никакой вершинки не переходил". Досадно тогда неведомо как было межевщику, но нечего было делать, принужден был записать и сам признаться, что эта вершина, хотя помертвевший и великую свою погрешность усмотревший Рыбин и старался всеми образами утвердить, что это так, только лощинка. Но можно ль было нас ему переспорить? Мы вяв уже ему хохотали и тем в такое смятение и замешательство привели, что он не знал что делать и принужден был признаться, что ошибся.

   Мы нашли на сем месте стан свой уже расположенный, и для того уговорили межевщика, чтоб на сем месте обедать. Покуда варили есть, покуда приготовляли и стряпали, началась в обществе нашем изрядная уже комедия. Старичок наш, господин подполковник Свитин, мало-помалу начинал сердиться, для чего дозволили мы и пустили межевщика иттить чрез его пашни и сенокос? Смешно было и утешно смотреть на сего милого старика. Тогда, когда шли ничего он не говорил, а когда миновало все, то начал твердить и сердиться, но сердиться так, что всякий ему только что смеялся. Нашлись тотчас скалозубы, которые начали его подтрунивать и пуще задорить. Другие же напротив того уверяли, что так необходимо было надобно. Сперва досадно было самому мне, что он сердится, и для того, отозвав его к стороне, привел тотчас его в рассудок и до того довел, что он сам признавался, что не пустить было не можно, и благодарил еще меня, что так сделал. Но не успел я от него отстать, как в один миг начинал он опять тужить и досадовать и врать такую чепуху, что со смеху каждому надседаться надлежало. -- "Ну, зачем, зачем -- говорил он -- нелегкая его сюда занесла этою проклятого Рыбина? Изволь себе смотреть!... Дали мошеннику волю, а он и черт знает куда готов был завесть!" -- "Да умилосердись, Василий Кузьмич! говорили мы ему: -- каким же бы образом не пустить его можно было"?-- "Да, да!" ответствовал он от часу разгорячаясь более: -- "каким образом!... Я бы-таки не пустил, не пустил таки-бы. Пошел прочь сказал бы ему: -- пошел к черту! пошел к сатане! пошел к дьяволу! пошел к нелегкой болести и с боярином-то своим, жидом, окаёмом таким же плутом, каков ты сам! Вам мало, сказал бы я, с плешивым-то боярином твоим всего света будет! Возьмите себе весь свет, возьмите солнце, возьмите месяц, звезды и небеса-та себе во владение!... А то вот, вот куда занесла их сатана, куда занесла нелегкая!..." и так далее. И когда он сим образом разгорячится, то никто уже с ним не говори и не представляй никаких резонов.-- "Да умилосердись, одни ли твои пашни?" говорили мы:-- "твоих и двух десятин не отошло, но для чего же другие все молчат?" -- "Да, да!" опрокидываясь он на нас, подхватывал:-- "хорошо тому молчать и хи, хи, хи, хи, хи! у кого ничего не отошло, а у меня, бедного, все сенокосы отехали" (хотя в самом деле ничего не бывало, а и у него стожка два только отошло, но ему в сердцах уже так казалось). Одним словом, нечего было нам с ним более говорить. Мы со смеху только надседались его сердцу и удивительным размашкам. Да не только мы, но и все мужики смеялись уже его глупости и безрассудку. Но что же! иногда сердится, сердится, да и сам захохочет с нами, и тогда у нас миры и лады. Коротко, он сделался у нас шутиком и комеднантом, и увеселял чрезвычайным образом всю нашу компанию.

   По изготовлении кушанья, не преминули мы пригласить межевщика и убедить опять просьбою, чтоб он с нами обедал, ведая, что у него кроме ржавой ветчины ничего иного не было. После обеда, как надлежало начинать межевать, то нашли мы Рыбина в таком замешательстве, что я, пользуясь сим случаем, мог из него то делать, что мне было угодно, и он был у меня как рыбка на удочке, куда потяну туда и шел. Довольно ли, что я его до того довел, что он отвод свой располагал по моему хотению. Скажу ему: "Слушай, Рыбин, веху ты эту не так поставил, отнеси ее вправо". Он, бедняк, и велит ее перенесть. "Нет, мало!" -- скажу ему -- "бери еще вправо, относи далее!" Он то и делает, а как скоро начнет говорить, что "довольно, сударь, довольно!" так тотчас скажу: "нет, мало! и если еще не перенесешь, так тебе же хуже будет, ведь ты ведаешь, что на тебе осел так берегись. Я тебе сказываю: чем далее возьмешь ты влево, тем хуже после для тебя будет". Сим и подобным сему приведу его в такой страх, что опять послушается и перенесет веху и потом честью просит говоря, что "полно", и я послушаюсь и скажу: "Ну! ну!" Слыхано ли когда такое межеванье? Он спорной отвод делал, а я ему указывал.

   Сим образом продолжали мы иттить без дальних остановок. И наше счастие было, что никаких остановок не было и что успели мы сим образом в один день пройтить множество верст я миновать почти всю нашу землю, я что Рыбин не имел времени видеться со своим господином и рассказать ему обо всем происходившем, а то бы, верно, что-нибудь другое вышло. Все небольшие остановки делались только тогда, как случалось линии переходить какую-нибудь дорогу и межевщику по долгу его надлежало их записывать. Но тут опять выходило смешное. У кого он из наших жителей ни начинал об них спрашивать, но никто не хотел ему сказывать: осторожность всех наших так была велика, что они без меня не хотели ничего ему сказывать и лучше хотели отзываться незнанием, нежели проболтаться. Межевщика сие неведомо как бесило: "Боже мой!" восклицал только он: "что это за народ, о чем ни спросишь, ничего не знают! Ну, просите сюда Андрея Тимофеевича!" Но ко мне я без его призыва во всех таких случаях прибегали тотчас многие и сказывали, что межевщик остановился и спрашивает, какая дорога и что прикажу я ему сказать? Мила мне была таковая всех их на меня надежда, и я смеялся, что они доводили ее уже до чрезвычайности, и, смеючись, приказывал им сказывать какая, или сам, подъехав и у них же спросив, удовлетворял межевщика. Несколько раз случилось сие происшествие, и усердие всех наших было так велико, что во всякое время человек пять и без приказания моего шли, они ехали подле межевщика и примечали все его движения. И не успевал он где на минуту остановиться, как в миг прибегали ко мне, едущему стороною, и сказывали: "Андрей Тимофеевич! Андрей Тимофеевич! межевщик остановился, извольте, сударь, посмотреть".

   Под вечер, наконец, дошло дело и до пашен, принадлежащих деревне нашей Болотовке. Рыбин хотя бы и усердно хотел их обойтить, но ему нельзя было, чтоб не перейтить несколько оных, ибо без того не можно б было ему попасть на верховья речки Паники. Соседи мои последовали примеру прочих и отреклись от своих; но как скоро дошло до моих собственных, то я не находил причины от них отрекаться, но, остановив межевщика, необинуяся сказал, что эти пашни мои, распаханные в прошлом году из государственной проданной мне земли, которая земля до того времени лежала впусте и не была ни у кого во владении и мне в 1766 году продана, и для владения оного дан мне владенной указ.

   Рыбин обрадовался было сперва, что я назвал своею, но услышав мое объявление и увидя, что я самое сие в доказательство приводил, что это земля государственная и не была никогда у Пашкова во владении, и что все мое объявление подтвердили и засвидетельствовали письменно все наши соседи, и господа и поверенные, пришел в новое замешательство и нестроение, а я чрез то получил то, чего желал, а именно: что моя покупная земля не могла уже после сего пропасть и продажа уничтожиться, и что мне ею и впредь, несмотря на сие межеванье, владеть продолжать можно.

   После сего начали мы мало-помалу приближаться к речке Панике, о которой я неведомо как беспокоился мыслями, ибо сколь удобно было мне прочие живые урочища перепутать, столь не удобно напротив того спутать сию речку. Уже я неоднократно об ней размышлял, но предусматривал от часу более путаницы и замешательства и не расположился еще в мыслях, что с нею подлинно сделать. Я советовал о том с прочими, но никто не знал, что делать; иной говорил то, иной другое, но все советы ни к чему не годились и приводили только меня в вящее замешательство. Польза наша требовала, чтоб ее уничтожить и сказать, что не эта речка Паника. Но необходимость требовала, чтоб была где-нибудь другая речка Паника, на которую бы нам свой отвод привесть можно было, и чтоб нововыдуманная нами речка согласовалась с прочими писцовыми живыми урочищами; но способной к тому вершины нигде я не находил. Правда, речка сия раздвоилась в своем верховье и была в правой стороне великая вершина, впадающая в сию речку, которую по нужде и думал я назвать ее верховьем; но по несчастью сие верховье было несравненно короче настоящего и потому отвод наш мог бы подвержен быть некоторому сомнительству; а посему и не знал я что делать и к чему приступить лучше.

   В сих обстоятельствах взошли мы линиею на курган, неподалеку от обеих сих верховьев находящийся. Тут пришло мне в мысль испытать, не могу ли я Рыбина соблазнить и добром убедить к тому, чтоб он шел на конец той вершины, которую я вздумал назвать речкою Паникою; и для того, увидя, что он с кургана повернул налево и на настоящую Панику, стал ему говорить: "Слушай Рыбин! хочется ли тебе наконец белые столбы ставить и чтоб я перестал спорить и дал тебе далее межевать, как ты хочешь формальною межою?" -- "Как, сударь, не хотеть! отвечал он: я бы молебен отслужил, если б только дозволили>.-- "Когда так,-- сказал я далее:-- так поди не на эту, а вон на ту вершину, так я тебе там и дозволю поставить белой столб, и речка будет бесспорною. А здесь, сказываю тебе наперед, что опять будет спор". Обрадовался Рыбин сие услышав, ж как черные столбы и беспрестанной спор ему наскучил, и ему чрезвычайно хотелось белых, то задумался он и едва было едва не согласился. Но как-то не посмел учинить сего без воли своего господина, и для того упросил межевщика, чтоб на сем месте межу в тот день кончить, а между тем хотел съездить на хутор к Пашкову и спросить, и надеялся, что он прикажет. "Очень хорошо!> сказал я: "так поезжай же, не пожалует ли сюда и сам Петр Егорович? дело бы может бы лучше было".

   Таким образом кончился сей достопамятной день и мы ночевали в расположенном неподалеку от межевщика ставе, подле верховья речки Паники. Тут между тем, покуда готовили нам ужин, была у нас опять превеликая комедия с господином Свитиным. Он во весь день не преставал сердиться ж ворчать; и так и веселье находило на него голоменами. Но ввечеру скалозубы его так раззадорили, что гнев его был уже преужасный и простирался до того, что доставалось, и самому мне от него на лапу. Он, ругая всех, не щадил и меня. Да, спасибо, никто не сердился, да и сердиться на такого человека было не можно. Долго мы над ним хохотали; но наконец вздумалось мне с ним сыграть комедию. Я притворился будто мне ворчанье его досадно и будто я рассердился. Ну-ка я давать на него окрики, а потом, рассердясь будто, пошел прочь и не хотел более иметь никакого дела, а говорил, чтоб он с сего времени сам что знал, то делал и защищал всех. Не успел я сего сделать и отойтить, как приступили к нему скалозубы: "Ну, что ты теперь, Василий Кузмич, наделал?" говорили они ему:-- "и каких бед накутил? Ну, что нам делать, когда Андрей Тимофеевич отступится и от нас уедет? пропадешь ты, а с тобою вместе и все мы", и так далее. Сперва всё сие его не трогало, но ночью раскаялся наш старик и вздумал меня просить о прощении и уговаривать, чтоб я ему вину отпустил и перестал сердиться, хотя я никогда и не начинал того. И то-то было смешно смотреть, как была у нас мировая и как обрадовался он, услышав, что я его будто прощаю. Он обнимал меня, целовал в голову и в глаза и называл неведомо чем, и давал клятвы и обещания быть с того времени спокойным. Однако, обещание сие не более получаса продолжалось, но тотчас взошла на него опять ипохондрия и он пылал уже гневом и досадою на меня, и на всё в свете.

   Но теперь дозвольте с окончанием повествования о сем кончить и письмо сие, а дальнейшее предоставить письму последующему, и сказать вам, что я есмь и прочее.