Разгадка моей неудачи - 2

   Но не долго удалось мне попользоваться сим отдохновением и месяц сей ровно как назначен был к тому, чтоб мне в оной сначала и до конца находиться в беспрерывных волокитах; ибо (не успел) настать последующий день, как прислала к нам г-жа Щербинина сказать, что она отъезжает в свои псковские деревни и желает, чтоб мы приехали к ней проститься.

   Итак, принуждены мы были к ней ехать, и я тем охотнее туда ехал, что желалось мне узнать, что произвела моя посланная к ним книга.

   Мы заехали в Сенино и взяв с собою г-жу Ладыженскую и приехав в Якшино, нашли там многих и других наших родных и знакомых, живущих при брегах Оки-реки. Но, к сожалению, самого сына г-жи Щербининой я уже не застал при ней.

   Но как обрадован я был, когда она, возвращая мне все мои книги, вручила мне от него письмо, в котором он, приписывая книге моей неведомо сколько похвал, уверял, что она ему так полюбилась, что желал бы даже списать для себя оную.

   Легко можно заключить, что сие было для меня очень приятно. Это было еще в первой раз, что отдавал я книгу сию читать в люди, и когда б имела она и всегда такое счастие, как при сем случае!

   Человек, обожавший даже Вольтера и зараженный его мыслями, ее читал и несмотря, что в ней были прямо противные вольтерским мысли, так ее полюбил, что в письме своем признавался мне, что она очень хороша, возбуждает чрезвычайно любопытство и все наставления весьма полезны, и что для самого того он и просит, чтоб дать ему ее списать, когда кончу.

   Сего было уже довольно и предовольно для меня и нечто такое, чего я нимало не ожидал, а думал, что гг. вольтеристы ее не инако как поднимут на смех.

   Таким образом распрощались мы с г-жею Щербининою, не воображая себе ни мало, что то было в последний раз и что мы ее более не увидим. Она поручила мне многие комиссии, которые обещал я ей выполнить. Она поехала тогда в псковские свои деревни, а мы возвратились домой.

   Сим кончился тогда наш май, которого, приятнейшего месяца, я в сей год почти и не видал. Князь проволочил меня во весь оной и я был все в езде и в отлучках; а тогда остепенившись, опять к удовольствию моему, в доме принялся я за прежние свои упражнения. Сады давно уже ожидали моего к себе возвращения. Тысячи дел встречались в них со мною и мне оставалось только успевать их производить и исправлять все упущенное.

   В праздные же часы и минуты принялся я продолжать переписывать набело книгу мою "О благополучии" и спешил окончить первую часть, которой оставалось уже немного.

   Между тем не позабыл я и об обещании, данном князю Гагарину. Я упоминал. уже, что ему хотя и совестно было навязывать на меня труд, к описанию волостей потребной, однако просил меня убедительно, чтоб я взял на себя сей труд хотя дома и прислал бы к нему записку о справках, какие к тому надобны,

   Сие я ему тогда обещал, хотя не зная сам исполню ли то, или нет; ибо у меня прошла уже охота вплетаться в сие дело и добиваться сего места, которое вышло у меня совсем уже из головы, и нимало меня не беспокоило. Однако, думая, что князь может годиться мне когда-нибудь впредь и что обмануть мне его дурно, решился пожертвовать ему немногим трудом.

   Итак, сев, намахал целых 96 вопросов или пунктов, на которые мне нужны были обяснения и отправил в Тулу, для пересылки к нему при письме, предавая впрочем на произвол их, станут ли они обяснять мне помянутые вопросы, или нет.

   Теперь признаюсь, что при сочинении сих вопросов употребил я небольшую политику и расположил их так, чтоб они доставили г. Опухтину доброй кусок работы и навели ему столько хлопот и затруднений, что потерял бы он охоту загребать жар чужими руками. Ибо по всей справедливости описание волостям сочинять надлежало б ему, как обо всех обстоятельствах и о состоянии волостей сведущему человеку. Словом, я употребил хитрость против хитрости и она мне и удалась.

   Опухтин, как я после узнал, прочитав вопросы мои, так труда сопряженного с обяснением их испужался, что и не подумал приступить к оному и положил их, несмотря на всевеликое желание князя, в долгой ящик, в котором они благополучно и истлели; а я чрез то избавился от труда превеликого и совсем для меня бесполезного. Не сомневаясь, что при читании оных, благословлял он меня изрядными клятвами, но я с моей стороны доволен был тем, что данное свое обещание выполнил, а от дальнейшого труда удачно отделался.

   Теперь кстати расскажу вам и о истинных причинах как призыва моего, так и тщетной волокиты и неудачи, которые сделались мне после и не прежде, как по прошествии нескольких лет известными. Всему тому был главною ж единственною причиною сей г. Опухтин, и вот каким образом все происходило.

   Сей хитрой и с одной стороны сколько умной и проворной, столько с другой крайне любочестивой и корыстолюбивой человек, имел тогда еще очень маленькой чини достаток небольшой, а когда сделался князю знакомым и определен был к управлению сими обширными и в большом беспорядке бывшими волостями, по соединении оных вместе и по вручении их от покойной императрицы в особенное ведомство и дирекцию князю Гагарину.

   Будучи бойким, умным и проворным человеком умел он скоро подбиться князю в милость и воспользовавшись отменною добротою его сердца и слабостью прочего его душевного характера, довесть до того, что князь вверился ему во всем и был всем поведением его доволен.

   И как обе волости хотелось князю привесть в лучший порядок и всем им чрез порядочное расселение придать иной лучший и блестящий вид, то и действительно трудился г. Опухтин при сем расселении оных и приведении в лучший порядок и состояние очень много, и тем доказал князю и трудолюбие свое и усердность.

   Однако он не позабыл при том и себя, и за все труды и старания свои заставлял князя платить себе очень дорого. Не удовольствуясь тем, что по хитрости своей не разоряя нимало мужиков и не наживаясь собственно ничем от них, а другими и сокровенными стезями и путями,-- как-то плутовскою отдачею в наймы многих тысяч десятин излишней земли, введением множества разорительных кабаков и прочими такими тайными уловками набил себе туго карманы,-- довел он слабого и добродушного князя до того, что он, выпрашивая ему от императрицы чин за чином, доставил ему наконец даже чин полковничий, а сверх того убедил его выпросить ему от государыни десять тысяч рублей денег на десять лет взаймы без процентов, что все равно было как подарить оными.

   Но всего того было еще для сего алчного честолюбца недовольно. Но как узнал он, что императрице угодно было приказать воздвигнуть в обеих волостях сих, по собственным ее планам, многие и важная каменные здания и все нужные приуготовления были к тому сделаны; то ведая, сколь много князю он при сем случае будет необходимо нужен и надобен, вздумал воспользоваться сим случаем и чрез князя вытеблить себе еще какую-нибудь знаменитую выгоду.

   И как по причине недавно полученного чина прямо о том князя просить было бы ему уже совестно, да и слишком нагло, то решился он иттить другим путем и достигнуть до того коварством, чего не можно было получить прямыми средствами.

   И как князь находился тогда в Петербурге и получал от государыни планы для помянутых строений, то в самой сей критической пункт времени и отписал он к князю, что он более служить не намерен и просит о увольнении себя от должности, хотя в самом деле в отставку иттить у него и на уме не было, а сделал он сие единственно для того, чтоб добродушного князя пугнуть и побудить тем выхлопотать для себя еще либо чин, либо иную какую важную выгоду, ибо не сомневался в том, что князь будет его убеждать просьбою, чтоб он остался и в подкрепление просьбы своей то неотменно сделает.

   Но не то воспоследовало, что он думал и чего ожидал. Князя сие действительно в прах перетревожило и он не знал как быть и что делать и может быть и учинил бы что-нибудь ему в новую пользу, если б, по несчастию 0пухтина, сама судьба не привела его, в самую сию расстройку мыслей, в собрание нашего Экономического Общества и не побудила изъявить г. Нартову и всем членам своего нестроения в рассуждении просьбы г. Опухтина о его увольнении. Нартов и все члены не успели услышать, что он горюет и не знает, где бы отыскать достойного и способного на его место человека, как все начали ему предлагать и напрерыв друг пред другом расхваливать меня. И как и самому князю я по сочинениям моим был известен, то и прилепился он ко мне и, успокоившись мыслями, по самому тому и велел ко мне писать, а Опухтину дал знать, что он оставляет дело его до его приезда в Бобрики.

   Вот причина, для которой я выписан был в Москву. Князю хотелось меня видеть и лично узнать гожусь ли я к сему месту; и как он нашел во мне все нужные к тому способности, но не хотелось ему и с Опухтиным, как с опытным и известным ему уже человеком, в такой критической пункт времени расстаться, а по доброте сердца своего не хотелось Опухтина и неволею отставить и сделать ему неудовольствие; то самое сие и побудило его велеть мне приехать в Бобрики, где не успел г. Опухтин увидеть, что на его место готов уже и другой, ничем его не худший, а может быть еще и способнейший и честнейший человек, как вдруг перевернулся бесом и вместо просьбы о увольнении, стал убедительнейшим образом князя упрашивать, чтоб он оставил его еще года на два, будто бы для того, чтоб успеть ему расплатиться с своими долгами, которых на нем и не было, или и были, но происшедшие от покупки себе многих деревень. А сим-то образом князь, по доброте души своей, его и принужден был оставить и отпустить меня ни с чем и что исполнил он не инако, как с истинным сожалением и угрызением совести. И вот истинная всему происшествию со мною причина! Но я удалился уже от нити своей истории. Теперь возвращусь к оной.

   Таким образом оселся я дома и могу беспристрастно сказать, что с удовольствием; ибо как та святая истина была мне довольно сведома, что никогда нам неизвестно, где можно найтить и где потерять, то и немного помышлял я о минувшем деле и очень скоро все прошедшее позабыл и сожаления не имел ни на волос; да и можно ли сожалеть о том, к чему не гораздо велико было и желание.