Остепенившись дома, не стал я терять времени, но приступил к столь давно уже предпринимаемому разделу обмежеванной тогда уже совсем пустоши нашей Шаховой. Она была у нас общая у всех и мы давно уже располагались разделить ее по дачам. И как наступало тогда время пахания паровой земли, то и спешил я разделить оную.
Работы и трудов имел я и при сем случае довольно, и несколько дней сряду принужден был препроводить в поле и всякой день работать до усталости, а сверх того еще по межевым делам и в Серпухов раза два по пустому съездить. Наконец дошло дело до раздела. Сперва разделили мы по особым спецнальным и аккуратнейшим образом сочиненным мною планам, и дабы не было никому пред другим обидно, то положили во всем кидать жеребий, которой мы 12-го числа июня и кидали, а 13-го числа разрезали все в натуре наисправедливейшим образом.
Между тем и дома было у меня дело. Я принялся за свою сажелку на горе перед домом и начал ее отделывать. Тут вздумалось мне поисправить старинной колодезь и окласть его камнем, а сие подало повод и к обделанию всего этого места. И могу сказать, что я веселился всякой день сею работою и находил в том новое средство к умножению своего благополучия.
По разделении Шаховской пустоши убежден я был соседями своими к разделению таким же образом и пустоши Щиголевой, которое дело и начали 18-го числа разделением наперед земли паровой, а лотом начали и прочее снимать на план; но та беда, что не одно было дело, а надобно было хлопотать по межевым дедам в Серпухове.
Итак, 15-го числа ездил я опять в Серпухов к межевщику и опять по пустому: волостных поверенных не было и мы проволочились понапрасну. Другое помешательство было то, что мне необходимо надобно было побывать в Алексине, где нужно мне было исправить два дела, и во-первых -- отдать на поселение человека, а во-вторых протестовать вексель покойного Матвея Никитича, хранимой мною в залоге. Итак, проездил я и туда три дни, но 21-го числа взял я уже отдохновение. Беспрестанные езды так меня обеспокоили, что нужда была и в покое.
Отдохновение мое состояло не в праздности, а в письменных упражнениях. Это уже издавна составляло мое отдохновение и могу сказать, что я всегда отдыхаю, когда пишу. Работа моя тогда состояла в начале переписывания второй части сочинения моего "О благополучии", которого первую половину имел я уже удовольствие видеть в прекрасном переплете, а сие самое и побудило меня спешить переписыванием второй части.
Ввечеру сего дня получил я опять зазывную грамоту из Серпухова, т. е. письмо от межевщика, чтоб я приехал мириться с волостными. Итак, 22-го числа полетел я опять туда и заехав к другу моему г. Долонскому и переночевав у него, приехал на утрие в Серпухов.
Но езда моя и в сей раз была по-пустому. Межевщика не застал я дома за отъездом в уезд для межеванья, а виделся только с поверенным Нарышкина, Пестовым.
Сей требовал от меня отдачи, в силу поданных полюбовных наших сказок, 30 десятин земли; но я притворился будто забыл как там написано было, да и не знал где она, и говорил, чтоб он отыскал ее; а сверх того намекал ему, что не дойдет ли дело подать ему сведение о землях волостных подробное по всем пустошам так, как по законам межевым следует. Сими словами смутил я его до чрезвычайности и оставил в великом недоумении.
Возвратившись домой, ополчился я на средние липовые шпалеры, в верхнем саду моем находящиеся. Как они разрослись и не пользу, а тот вред производили, что все купцы от сада моего по причине их бегали, то вздумалось мне пособить сему злу подчисткою оных снизу и вырублением из них всех мелочей. Чрез самое то сделал я их прозрачными и произвел впервые тот вид, какой дорога сия имеет ныне.
25-го числа принялся я опять за домашнюю свою межевую работу и снимал план с нашей пустоши Щиголевой для предпринимаемого раздела и принужден был также и за нею провесть целый день в работе.
Свободное копирование
