ПИСЬМО 160-е
Любезный приятель! Таким образом обрушились вдруг все воздушные замки, строимые до того в мыслях мною и всеми родными и приятелями моими, и исчезли как тень все наши лестные надежды.
Я не знал, как мне показаться будет к моим домашним и как сообщить им такое известие, о котором был я совершенно удостоверен, что будет оно им не весьма приятно и радостно.
Подумавши о сем, другого не находил, как при возвращении принять на себя веселый вид и обратить все дело в смех и шутку. Как вздумалось, так я и сделал.
Я возвратился домой на другой день по выезде из Богородицка. Было сие в исходе уже мая и 28-го числа оного. Я застал против всякого чаяния в доме у себя множество гостей, и все были одни боярыни, и между ими многие такие, которые никогда еще у нас до того не бывали. Сие было для меня не весьма приятно и тем более побуждало принять на себя веселую личину.
Все родные мои, услышав о приезде моем, выбежали меня встречать, и радость у них написана была на глазах, когда увидели они, что я возвратился с веселым, а не унылым духом. Но радость сия продолжалась недолго.
Не успели они, обступив меня, начать наперерыв друг перед другом спрашивать и говорить:
-- Ну? что? что? И сметь ли поздравить с...
-- Конечно, конечно! -- засмеявшись, говорил я им в ответ. -- С благополучным возвращением в Дворяниново!
Сие слово составило для них новую загадку. Все они опять воскликнули:
-- Это мы знаем и поздравляем; но там-то что? Ель или сосна?
-- Этого я уже ничего не знаю, -- отвечал я им, -- но у вас только спрошу, видали ли вы, как маленькие дети пускают на воздух мыльные пузыри, такие прекрасные, разноцветные, и как на них галятся {Галиться -- здесь: глазеть, пялить глаза, дивиться, любоваться.} и ими веселятся?
-- Как не видать, -- подхватили они, -- но это к чему и что за вопрос?
-- А к тому, -- сказал я, -- что и со мною случилось нечто тому подобное, и я таи же галился и веселился, смотря на пузырек воздушный, а может быть, и вы так же, и пузырек этот наконец треснул, и все наши прекрасные призраки исчезли... и не осталось ничего.
Сие слово осадило их всех. Они вдруг замолкли, задумались и не знали, что говорить далее. Но, видя, что я смеюсь и хохочу, опять несколько ободрились и спросили:
-- Ну что, право, полно шутить, а скажи-ка нам без издевки и сущую правду и успокой наши мысли.
-- Желал бы душевно, -- сказал я, -- но, ну, если это не можно! Ну, если я нимало не лгу и не шучу, и мне иного сказать вам нечего, кроме того, что ездил ни почто, привез ничего!
-- Как? Как? -- воскликнули они все. -- Неужели вправду ничего?
-- Конечно! -- сказал я. -- Но чему тому и дивиться? Не с теми ли мыслями я и поехал туда, что вряд ли чему бывать, а это и свершилось действительно. Опухтин в отставку не пошел, и дело тем кончилось. Я принужден был, несолоно похлебав, ехать домой и питаться пустою надеждою, что, верно, определен буду тогда, когда ему захочется иттить в отставку; а его, я думаю, и сам сатана оттуда не вытурит никогда, и черт ли велит ему расстаться добровольно с таким прекрасным, знаменитым и прибыточным местом.
Услышав сие все ближние мои родные повесили голову, а тетка наша, г-жа Арцыбышева с чувствительною досадою сказала:
-- "Да князь-то что ж? зачем же он призывал-то тебя и волочил ни за что ни про что в такую даль?"
-- "Лихая знать его болесть там давила! подхватила огорченная жена моя, а убытков-та, убытков сколько нам доставил? Видно, сам он негодной человек!"
-- Нет, матушка! не брани ты князя. Об нем я прямо скажу, что он наидобрейший человек и я истинно даже полюбил его за его добродушие и оказанную его ко мне ласку и благоприятство".
-- "Но умилосердись! подхватила тетка,-- хорош, хорош, а сотворил такую глупость! Как же бы ему наперед не узнать, пойдет ли Опухтин, или не пойдет в отставку? И зачем, ни дай ни вынеси, отрывать человека от дома, волочить и в Москву и в такую даль, и оставить наконец безо всего и почти в стыде и обиде, и есть в нем только ум и хоть на волос рассудка?"
-- Об этом я вам не могу ничего сказать, отвечал я: -- а только знаю, что дело не состоялось и что вышел изо всего один только пустяк совершенной. А как все это и по каким обстоятельствам и отчего произошло, всего того не знаю и не понимаю и всему только сам удивляюсь; а все это знает только тот, кто нашими жребиями и делами распоряжает. Но что о том более говорить; видно, что святой его воле для каких-нибудь его святых и неизвестных нам причин было неугодно, чтоб делу сему так кончиться, как нам хотелось и нам не остается в сем случае ничего говорить. Его святая воля да буди во всем с нами! А славу Богу, что вы видите меня опять здесь. Я истинно нимало о том не сокрушаюсь, а рад еще, что избавился от бесчисленных хлопот и не потерял еще своей драгоценной свободы и возвратился опять в милое и любезное свое уединение. Бог с ними там и совсем!-- А скажите-ка мне лучше, что у вас, здесь, все ли здорово, хорошо, и что наши маленькия дети?
-- "Ах!-- подхватила на сие жена моя, и у нас-то, батюшка, не слишком хорошо. Степан наш лежит болен сыпью в Сенине, куда увезла его к себе Авдотья Александровна; хы знаешь, как она его любит. А любезной твой Пай (так обыкновенно называли мы меньшого нашего сына) едва жив и чуть ли ему не отправляться на тот свет, к своему старшему брату; а что того еще хуже, то проклятая воспа вошла уже и к нам во двор".
-- Ну, вот, это-то нехорошо, и прямо нехорошо! -- сказал я, поразившись сим неприятным известием. Но что ж! -- подхватил я опять ободрившись, -- и в том да будет воля Господня; мы все в его власти и что ему угодно, то пускай и совершается! А пойдем-ка мы лучше к гостям нашим; -- ибо все сие говорили мы в нашей столовой, куда я прошел, чтоб с дороги сколько-нибудь оправиться.
Сказав сие и протурив их к гостям, стал я оправляться и обтираться от пыли, чтоб не показаться чучелою и пошел потом вслед за ними. Но с гостями сими едва успел я раскланяться, ибо они в самое то время собирались уже ехать, чему я и весьма был рад, ибо мне нужно было с дороги отдохновение.
Свободное копирование
