Начало месяца февраля было для нас не очень весело. Множество больных и час от часу умножающееся количество оных нагоняло на нас великой страх. Было у нас их около сего времени человек более пятнадцати и две избы набиты ими полны.
Я сам того и смотрел, чтоб не занемочь, и как мы не знали, чем сие зло перервать, то восприяли прибежище свое к богомолию, поднимали образ к себе из Савинского и едва ли когда-нибудь с таким усердием молились Господу всем двором, как в сие время.
По отправлении последней моей пьесы в Экономическое Общество, напала на меня охота продолжать еще далее свои экономические сочинения и я, зачав тотчас новое, занимался оным при начале февраля и было оно "О искусственном удобрении земель", которое после, вместе с прежними моими сочинениями, и удостоено было печати.
Во второй день сего месяца проводил я родственника и соседа своего Матвея Никитича в Москву, изнуренного до того болезненным своим состоянием, что я отчаивался уже сам в жизни. Будучи многим людям, хотя небольшими суммами, должен, хотелось ему со всеми ими расплатиться и продать для сего свой московской дом. С превеликим трудом отправился он в путь сей и я, прощаясь с ним, боялся, чтоб не в последнее то было.
В последующий день увеличился страх мой еще более оттого, что в сей день у самого меня болела голова чрезвычайно и я весь день немоществовал.
Скрывая то от домашних, старался я всячески перемогаться, и как в самый сей день была повестка из Серпухова по межевым делам, то сие перетревожило меня еще более.
Я, за верное почти полагая, что слягу, боялся, чтоб сие не помешало мне кончить межевое дело и чтоб болезнь не случилась в самую нужную пору, и для того положил ехать хоть чрез силу в Серпухов и узнать тамошние обстоятельства; но частое чихание помогло мне и в сей раз, и к вечеру сделалось мне гораздо лучше и свободнее.
Итак, в последующий день поехал я в Серпухов к межевщику. Он принял меня очень ласково и так приятно, как мог я от него только требовать. Я препроводил с ним весь день в сотовариществе полковника Полуектова и славного межевщика Ланга; а ввечеру ездили мы вместе к сему Лангу, а потом были у межевщика Караулова. Одним словом, весь вечер до полуночи провели мы в питье и гулянии, по их обыкновению.
Я хотя мерзил таковыми беседами, но принужден был против хотения делать им сколько мог сотоварищество и получил чрез то ту пользу, что спознакомился со многими межевщиками, а особливо с конторским межевым секретарем Селижаровым, которой меня как-то отменно полюбил.
Я имел тут случай говорить кое-что из наук, а самое сие и подало всем им обо мне хорошее мнение и послужило мне потом в пользу, и некоторые из них, а особливо секретарь Селижаров и весьма мне пригодился после.
Межевщик так был мною доволен, что не отпустил меня на квартиру и я принужден был ночевать у него; а по утру говорили мы с ним о межеванье и я нашел, что дела наши были на хорошей ноге и казалось, что по дружескому обхождению со мною межевщика, не имел я причины ни малейшего зла опасаться.
Весь оставшийся еще небольшой лишек и пример в наших дачах хотел он пустить в неудобную землю и сделать так, чтоб волостным с моей стороны совсем нечем было поживиться, и притом обещал уговорить их, чтоб они помирились со мною на старом владении. Но на все сие не мог я еще положиться, а положил ожидать всего от времени.
Из Серпухова проехал я тогда прямо рекою за Тарусу, к родственнику и приятелю нашему г. Гурьеву, у которого тогда находились мои домашние; и как была у нас около сего времени масляница, то, возвратясь оттуда, проездили мы всю сию неделю с ними по гостям, по родным, друзьям и приятелям нашим, и насилу удалось нам в последний день сей недели провесть дома.
Во все сие время не произошло ничего чрезвычайного, кроме того, что меньшому моему двоюродному брату, Гавриле Матвеевичу, вздумалось посмотреть приватно внуку одного соседа нашего, г. Селиванова, девушку Онучину; но как она ему не полюбилась, то и не приступил к сватовству, и Промысл Господень, располагающий нашими жребиями, отвлек его от сей затеваемой им женитьбы.
Еще было для меня то радостно, что болезни в доме моем, по благости Господней, так вдруг уменьшились, что не было ни одного уже более больного, а приписывали то действию усердному нашему молению Господа.
Свободное копирование
