ПИСЬМО 157-е
Любезный приятель! По возвращении моем из Калединки, где я три дня пробыл, обрадован я был получением давно уже ожидаемого письма и книги из Экономического Общества, и как пакет был толст, то думал я, что с книжкою прислана ко мне медаль; однако в том обманулся: была то 18-я часть "Трудов Общества", которая у меня пропала и о чем я писал в общество и вместе с нею новая, 20-я часть.
При обеих их приложено было письмо от секретаря общества, г. Нартова, которое заставило меня несколько думать. В оном уведомлял он меня, что сочинение мое "О хмелеводстве" отдано в комитет на рассмотрение, и что все мои (?) похвальны принимаются всегда Обществом с удовольствием, и присовокуплял к тому, что как он по должности своей имеет переписку со всеми отсутственными членами о делах экономических, то просит, чтоб я впредь с ним начал переписку.
Сие самое заставило меня думать, ибо я не знал, о какой он переписке упоминает: о приватной ли и пространной, или чтоб только адресовать письма мои на его имя, а не к собранию вообще, как я до того времени писал. Итак, чтоб соответствовать его желанию, то спешил я написать хотя коротенькое какое сочинение и отправить оное в Общество при письме, к нему уже адресованном.
К сему употребил я описание о выдуманной мною и той рабочей тележке, которую я уже за несколько времени до того с отменною выгодою пользовался при моих земляных и садовых работах, и которая оказалась так способна, и хороша и нужна в доме, что мы с того времени и до ныне все такими тележками пользуемся и на разные домашние нужды употребляем. Сию-то тележку, описав и приобщив к описанию рисунок, послал я в сей раз при письме к Нартову. И с сего времени началась у нас с ним первая переписка.
А самое сие вскоре побудило меня из всей переписки моей с Обществом составить особую книжку и вносить в нее все пересылаемые от меня в Общество и к Нартову и от него ко мне письма; которым трудом и занимался я в конце генваря месяца, которой сделался несколько достопамятным тем, что в самой последний день сего месяца родился у брата, Михаила Матвеевича, сын Василий, которой остановился было в живых и был уже лет 12-ти и мальчик добренькой, подававший о себе хорошую надежду. Но Провидению не угодно было оставить его в числе живущих: он умер, находясь у нас в доме, в начавшихся только расцветать отроческих летах. Мы окропили гроб его своими слезами и, любя его искренно и о воспитании и учении его стараясь, сожалели чувствительно, что злая чахотка его у нас похитила.
Свободное копирование
