Я поднялась в сейсмо-автобус. Здесь, за этой вот черной байковой шторой, теперь на двое суток – мое рабочее место. Всё в пыли – столы, осциллограф, крутящаяся табуретка, полки, кассеты в черных футлярах, журналы. Пока оператор Генка на помосте помогает рабочим подсоединять прибор, а «Матвеич» уехал на «бобике» в Ералиево, в геологоуправление, что-то там выяснять, я принялась наводить чистоту. С удовольствием погружала руки в ведро с горячей артезианской водой, шмякала тряпку на пол, терла, струйки воды приятно щекотали босые ноги. Аппаратуру протерла сухой тряпкой, а мокрую отжала и расстелила у входа. Скоро приедет «Матвеич», придет оператор, натащат грязи, ну, хоть некоторое время пусть будет чисто.
Подошла к кухне:
- Люся, мне ведро воды надо для бачков.
- Из термоса не дам! Бери соленую!
- В соленой нельзя проявлять.
- Из бассейна возьми!
Я подошла к бассейну. Опустила ведро, зачерпнула – ведро скребнуло по дну. Из юрты выглянула давешняя казашка. Молча смотрела как я достаю воду.
… Вскрываю скальпелем картонные трубочки с проявителем, сыплю серый порошок в бачок с водой. Погружаю руки в раствор фиксажа. Крупные кристаллы растворяются у меня в пальцах, вода становится блаженно холодной, почти ледяной.
В сейсмостанцию поднимается оператор Генка.
- Чего-то Матвеич задерживается. Будем без него начинать, - он поднимает телефонную трубку. – Саша, спусти кабель на сто шестьдесят! Володя, заряд на девяносто! Два детонатора.
В этот момент поднялся ветер, да такой, что кабина сейсмостанции вмиг наполнилась пылью, как дымом. На экране осциллографа заплясали «зайцы».
- Отставить, Володя!
Ветер стих так же внезапно, как начался.
- Володя, приготовится! Внимание! Огонь!
Взрыва почти не слышно, он глубоко в скважине. Только на экране осциллографа метнулись линии. Шуршит бумага, наматываясь на барабан кассеты. Генка дает мне кассету, и я проявляю ее в своем закутке за черной шторой. Протягиваю мокрую сейсмограмму.
И снова:
- Алло, Володя! Спуск на восемьдесят! Приготовится!
Работа идет медленно, очень мешает ветер, Генка по два раза проверяет действие каждого тумблера. После очередного взрыва проявляю ленту, передаю ее Генке и жадно хватаю ртом чуть менее душный, чем у меня за шторой, воздух станции.
Лент становится все больше, они висят на веревке, протянутой под потолком, как сохнущие полотенца. Глухо бухают взрывы. Гудит мотор, опуская кабель все глубже и глубже в скважину. Тысяча метров… Тысяча восемьдесят… Тысяча сто шестьдесят…
Боялись одного опасного места – там была каверна, могло прихватить зонд, но – прошли благополучно.
- Кушать идите! – раздается от вагончика голос Люси.
Стол вынесли и поставили в тени вагончика. Но столе - толсто нарезанные ломти хлеба, начатая пачка соли, большая кастрюля с супом и полведра дымящегося чая. Вдоль стены на лавке уселись рабочие. Мисок только семь, поэтому едят семеро, а остальные дожидаются своей очереди. Люся самодельным половником – кружкой с привязанной к ней оструганной палочкой – помешивает в кастрюле суп, чтобы гуща не оседала.
Суп идет плохо, зато чай пьем с наслаждением, потея и обжигаясь.
- Была бы у меня капуста свежая и мясо, какие бы я вам щи сварила! – говорит Люся.
- Ты чаю побольше кипяти, - говорит Ахмед, шофер бортовой машины.
- Ага, а вода где? В бассейне одна муть осталась.
Все, как один, посмотрели в ту сторону, откуда должна была появиться водовозка, и на всех лицах появилось выражение такого нетерпеливого ожидания, что невольно всплыли строчки: «…Они лежат и бредят: ну что же он не едет, ну что же он не едет, доктор Айболит?..»
В самом деле, куда девался Рифат со своей водовозкой? Заблудился? Отказал старый, изношенный мотор? Да что угодно может случиться в степи.
Тоненькая девушка в красной косынке вышла из юрты, подошла к овечьему загону, выпустила овец и погнала их к железному желобу с горькой артезианской водой.
Мужики все, как один, перестали пить чай и уставились на девушку. Ей на вид было лет семнадцать. Смугло румяная, с тонко вырезанными ноздрями и гордым выражением крупного рта, она была очень хороша. На ней было цветастое шелковое платье и плюшевая черная безрукавка. Из-под косынки спускались на спину две тугие черные косы.
- Эй, красавица! – окликнул Ахмед. – Иди к нам!
Она быстро взглянула на него и ничего не ответила.
- Чего молчишь? По-русски понимаешь?
Она снова промолчала. Гикнула на овец, хлопнула в ладоши и побежала вслед за ними, быстро перебирая босыми ногами.
- Ишь ты, босиком не боится! – сказал Андрей. – А если на скорпиона наступит или на фалангу?
- Скорпионы и фаланги овечьего духа не выносят, - объяснил Ахмед. – Там, где овцы, там их не бывает. Заметил, казахи всегда овец возле юрты держат?
- Нет, не обращал внимания.
Свободное копирование
