В восемь часов утра я уже был в штабе бригады и сдал документы роты, по которым мы остались без продовольствия. В штабе меня начали корить, что я их вовремя не сдал, но я легко отговорился, что я только передаточное звено. Гораздо хуже мне было в моём управлении. Вообще от этого дня я не ждал ничего хорошего. Ещё ранним утром я получил нагоняй от жены за то, что уехал и не сказал ей о катастрофе. Я здесь же попросил прощения, потому, что, будучи в Мурманске я понял свою ошибку, но не мог её исправить. Что касалось управления, то на этот счёт я не питал никаких иллюзий. Я знал, что был здесь персоной нон грата. Гораздо легче дать шифровку и знать, что никто тебя больше не потревожит. Узнав, что я в управлении, Иванько моментально меня вызвал к себе в кабинет:
— Почему Вы здесь?!
– Я здесь, товарищ майор, потому, что там мне делать нечего. И коль скоро Вы меня послали на Рыбачий производить работы, я прибыл, чтобы доложить о положении дел на объекте, и принять меры к возобновлению производства работ.
Во время моей тирады майор пытался меня остановить, но я остановился сам, когда окончил говорить.
— Вы самовольно покинули объект, и я могу считать Вас дезертиром и передать дело в суд, — зло прошипел он.
— Готов. Но на этом суде Вы ответите, как Вы могли допустить, что сорок человек двадцать дней в экспедиции не имеют продовольствия. Я уже не говорю, что по чьей-то халатности сорвана работа на объекте.
Я вынул из сумки рапорт и положил на стол начальнику.
— Прошу с продуктами отправить 15 бочек горючего. Пустые бочки находятся на причале в Мурманске. А также отправить одну тонну курного угля для кузницы. Всё.
— Вы, что, лейтенант, издеваетесь надо мной? Или Вы не понимаете, о чём я говорю? — засыпал он меня вопросами.
— Товарищ майор, я ещё раз повторяю, что из Ваенги без продовольствия не уеду. Если мы сейчас не поймем друг друга, я отсюда отправляюсь в политотдел к полковнику Луганскому. Он меня направил в Ваше хозяйство, и думаю, что он меня поймёт.
Я не заметил, как во время нашего разговора в кабинет вошёл замполит Беляк.
— Учтите, товарищ майор, что Май-Наволок — это не рыбачий посёлок, где солдаты могут прокормиться у рыбачек. И не только солдаты, — добавил я.
Это был удар ниже пояса, запретный. Я намекнул, что, будучи в звании капитана, Иванько был начальником участка. Находясь на строительстве какого-то объекта в рыбачьем посёлке, он, как и солдаты, ходил в посёлок к одиноким рыбачкам, которые кормили и поили военных, не разбираясь, офицер он или солдат. Так получилось, что один солдат и начальник участка ходили к одной и той же женщине. Мне об этом рассказали офицеры на Канином Носу, а на следующий год рассказал сам солдат, которого Иванько застал у своей женщины. Хозяйка, чтобы спасти солдата, затолкала его под кровать, на которую начальник её повалил. Вестимо, что хозяйка отвергла офицера, да ещё пьяного, да ещё при случайном свидетеле. Так, как рассказал мне солдат, борясь над ним, они его чуть не убили, так как кровать была очень низкой. Когда я сказал свою последнюю фразу, я впервые увидел глаза Иванько. Они из щёлочек превратились в кружочки, и даже не в кружочки, а в шарики, так как они вдруг выскочили из орбит. Он что-то хотел сказать резкое, но в момент передумал и тихо сказал:
— Идите, Вам передадут дальнейшие приказания.
Я знал, что мне моя выходка дорого будет стоить, и это было действительно так, но это было позже.
Когда я вышел их кабинета начальника, Беляк вышел со мной:
— Вы себя неправильно ведёте, лейтенант. Вы вступаете в пререкание с начальником. Это нехорошо. Нужно решать вопросы, а не пререкаться. Вы нарушили приказ начальника и покинули объект. А если там что-нибудь случится, Вам трибунала не избежать.
— А Вы считаете, что там ничего не случилось? — перебил я его назидательную речь. — Вы, замполит, призываете меня молчать тогда, когда нам приходится переносить не трудности воинской службы, а произвол и издевательство отдельных должностных лиц, когда идёт беспредельное нарушение уставов. Если это так, то я Вас не понимаю, товарищ капитан третьего ранга. Чтобы довести нашу беседу до логического конца, докладываю, что у меня в руках документы роты, из которых ясно видно, что люди не желают разобраться в том, что сорок солдат голодает. Если майор Иванько хочет играть с трибуналом, то у меня не будет другого выхода, как передать эти документы в трибунал для своей защиты. Не в лучшем виде будет выглядеть сам Иванько. Об этом всё. Теперь официально, как замполиту, я докладываю, что строительство объекта на Май-Наволок в этом году провалено по вине начальника участка, который летом не заготовил камень и песок для строительства. Из камня, который мы добываем сейчас, объекты, которые указаны в проекте, делать в морозные погоды нельзя.
— Ну ладно, — прервал меня Беляк, — никто вас судить ещё не собирается. Вам сказали, что начальник примет решение и сообщит его Вам. А теперь займитесь делами, пока будет принято решение. Приедет главный, я сообщу ему всё, что Вы мне сказали по поводу камня и всего прочего.
После этой душеспасительной беседы с начальством, в которой кроме угроз ничего мне не сказали, я направился в ПТО.
— Марья Степановна, — обратился я к начальнице отдела, — мне нужен график производства работ по Май-Наволку на этот год. На объекте я графика не нашёл.
График мне показали. Составил его Жаворонкин, утвердил его... Вот тут и была «собака зарыта». Напечатано было: «Главный инженер Мильштейн», а подпись стояла Иванько. Его подпись нельзя было спутать. Значит, он благословил заготовку камня в декабре месяце. Когда Иванько увидел свою ошибку, он отпустил Жаворонкина в отпуск и объект передал мне. График работ ещё подписала начальница производственного отдела, которая ни разу не покидала кабинет управления и ситуацией не владела. На этом моя работа в управлении была окончена. Я ушёл домой.
Свободное копирование
