Лейтенант направился в столовую. Мне, собственно, идти было некуда. В основном я уже ознакомился сам.
Мысль о том, что здесь кавардак с самого начала строительства, с каждой минутой закреплялась и осела с оформленной уверенностью в сознании. Конечно, здание камбуза, казармы нужно было строить в первую очередь, но остальные домики, вспомогательные сооружения можно было с успехом собирать зимой. Для эксплуатации они были невостребованны. А разработку камня нужно было делать до снегопада и морозов. Природа для этой работы отпустила 3-4 месяца. О каком камне могла идти речь? Нужно сейчас искать участки с разборной скалой. Сейчас даже разборная гранитная скала стала неразборной, так как залитая осенними дождями, она смёрзлась и превратилась в монолитную. Ещё раз подошёл к сараю. Видно, что в него никто не заходил, а просто туда забрасывали ломаный, деформированный инструмент. Дальше путь мой лежал на сопку. Меня не покидала мысль, почему за четыре дня ротный не произнёс фамилию Боенжу, да и вообще о взводном речи не было. Меня догнал солдат и доложил, что лейтенант Боенжу приглашает меня на обед. Развернувшись на тропинке, мы пошли к казарме. Шли, как по болоту, шаг в шаг, никто никого обогнать не мог. Фактически эта тропинка проходила по траншее, образованной снегом от её расчистки.
— А где у вас заготовляют камень? — спросил я у солдата.
— Понятно где, там, где его можно взять, — ответил солдат.
— Мне это тоже понятно, — настаивал я, — а всё-таки где? На сопке, под сопкой, далеко ли отсюда, близко?
Солдат промолчал, не зная, что ответить.
— Ладно, мы к этому вопросу ещё вернёмся, — оставив в покое солдата, сказал я.
Мне стало понятно, что здесь вопрос о заготовке камня остро не ставился. Жаворонкин хорошо просчитал, что этим будут заниматься все, кроме него. Солдаты о наличии камня знали больше офицеров-командиров. Они летом в свободное время облазили все сопки вдоль и поперёк. Однако это особого облегчения не принесло, потому что весь разборной камень сейчас превратился в монолит, так как он был замоноличен льдом от воды осенних дождей.
Мы зашли в столовую. Солдаты заканчивали приём пищи. В зале приёма пищи было чисто, полы были вымыты. Я сел за свободный стол. Кок принёс две тарелки супа, каши с тушёнкой, кипяток со жжённым сахаром, так называемый чай.
Пришёл Боенжу, и мы приступили к трапезе. Раздеваться я не стал, так как в помещении было довольно прохладно.
— Лейтенант, — обратился я к взводному, — Вы уже знаете о трагедии? — спросил я.
— Да, как видно, два моих солдата погибли, — помолчав, ответил он, — хорошие были ребята. Мы с майором дали им отпуск за хорошую работу. Таким образом они оказались в роте, когда нужно было сопровождать груз на полуостров Рыбачий. Ведь кроме строительных материалов на барже было продовольствие, мука, консервы, сухие овощи, сахар, дрожжи. Теперь мы окажемся в довольно трудном положении.
— Майор знает об этом? — спросил я.
— Не уверен. Ведь он полтора месяца был в отпуске. Уезжал.
— Майор к вечеру будет здесь. Кстати, на него нужно заказать расход. («Расход» — это выделение питания на военнослужащего, который во время общего принятия пищи отсутствует). А теперь о деле. Где вы заготавливаете камень?
— На открытых залысинах сопок, там, где его можно взять, — ответил Боенжу, не задумываясь.
— Ну, а дальше? — спросил я.
— А дальше будем перевозить его на объект, — невозмутимо ответил взводный.
У меня сложилось мнение, что лейтенант относится к категории людей, которые работают по принципу « Нас толкнули — мы упали, нас подняли — мы пошли».
— Сколько камня у вас заготовлено на объекте?
— Почти ничего.
— Сколько месяцев вы находитесь на точке?
— Уже полгода.
— Вы что, не знали, что зимой здесь всё покрыто снегом, и 240 кубических метров камня — это не шутка? Да и качество этого камня очень плохое, он не постелистый, мелкий и грязный, на нём намёрз торф, который весной оттает. И стена рухнет!
— Работой руководит капитан Жаворонкин, — невозмутимо подвёл черту нашему разговору лейтенант.
Я окончательно убедился в очень низком деловом качестве взводного. Я ещё раз убедился, что меня жестоко подставили, никакая жалоба мне не поможет, никто не приедет разбираться, можно ли строить или нельзя, тем более, никто не будет разбираться, кто виновен. Нужно мне самому искать выход из создавшегося положения.
— Где сейчас заготавливается камень, мы можем посмотреть? — спросил я.
— Да, можем, — последовал ответ, — здесь, недалеко. После обеда пойдём, я покажу.
— Ещё один последний вопрос: как Вы стали офицером? Сами понимаете, мы должны вместе работать и тянуть эту телегу. Я должен знать, с кем я работаю.
— Понятно. Я из Белоруссии, окончил лесотехнический техникум. В армию меня призвали на два года, как бы на переподготовку. На севере — полгода. Дома работал в леспромхозе главным механиком. Вот и вся моя биография.
— Ясно, вопросов больше нет, пошли, — предложил я.
Мы вышли из столовой и направились в противоположную сторону от объекта, на соседнюю сопку. Разговаривать было не о чем, всю дорогу молчали. Подъём был крут, забивало дыхание. Насыщенный парами Гольфстрима воздух плохо снабжал тело кислородом, поэтому лицо и спина покрылись липким потом. При выдохе из носа вытекала вода, которая замерзала на усах и воротнике полушубка. Вершина сопки было бесснежной. Постоянные ветры, которые многие тысячелетия несут массу песка и мелкого щебня, отполировали вершину у сопки до блеска. Мне кажется, что с высоты птичьего полёта эта вершина была похожа на плешь какого-то великана, провалившегося в снег. Только с северного склона была небольшая площадка, на которой под воздействием солнечных лучей, дождя, мороза скала была коррозирована, и там без взрывных работ можно было разобрать скальный камень, который для кладки не годился, так как к нему был приморожен мох, торф, земля. Очистить камень практически было невозможно. Если найти родник и у него мыть камень, то грязь уйдёт, но появится ледяная корка, с которой в кладке к камню не пристанет раствор. Если оттаивать камень у костра, то вместо грязи появится пелена копоти, сажи. Если таким камнем класть стену, то на морозе стена будет стоять, но только пригреет солнышко, стена рухнет. Здесь, на вершине сопки, правил бал ураганный ветер. Он распахивал полушубки солдат, отрывая пуговицы и крючки. Подхватывая мелкие кусочки гранита, отбитые клиньями, он с силой бросал их в лица солдат, иногда разбивая лица до крови. Инструмент, которым работали солдаты, не соответствовал правилам техники безопасности, ломы были искривлены, на клиньях и кувалдах были большие заусенцы, которые, отлетая, могли выбить глаза работающих.
— Лейтенант, сколько вы собираетесь здесь взять камня? — спросил я.
— Не подсчитывал, это должен был сделать Жаворонкин, — с некоторым раздражением ответил взводный.
— Я с вами согласен, но Жаворонкина уже нет, я человек здесь новый, этих мест не знаю. На кого Вы теперь возложите ответственность?
Боенжу молчал. Камня нет. Я понимал, что здесь вина лейтенанта минимальная, но его позиция человека нейтрального меня раздражала.
— Вы смелый человек, лейтенант, — продолжал я, — как Вы могли допустить, чтобы солдаты работали таким инструментом? Заусенец от клина или кувалды может выбить глаз у солдата. Не заточенным, не оттянутым ломом опасно работать. Если по вашей вине хоть один солдат станет инвалидом, то Вы всю оставшуюся жизнь будете нести чувство вины за содеянное. Вы этого не боитесь?
— А что я могу сделать, если за полгода мне не дали ни грамма угля, — прервал меня взводный. — Горн дали, а угля нет.
— Ай-яй-яй, не дали угля, — теперь уже я оборвал лейтенанта, — Вы лесной человек и ждёте, чтобы корабль притащил Вам два пуда угля на весь год, прекрасно зная, что за сутки-двое можно заготовить уголь из дерева, и этим углём починить весь инструмент, который у Вас валяется в сарае.
Мы медленно спускались по обледенелой тропинке с сопки. Ветер в ущелье был слабее, и казалось, что стало теплей. Шли мы молча. Не доходя до нашего посёлка, я остановился.
— Товарищ лейтенант, я не Ваш прямой начальник и не имею права Вам приказывать. Ввиду того, что с сегодняшнего дня я являюсь исполняющим обязанности начальника участка, прошу Вас, поставьте солдат, отберите из дров берёзу и, не теряя времени, прямо с сегодняшнего дня начните подготовку к приготовлению древесного угля, чтобы через двое-трое суток начать ремонт инвентаря. С этого леса отберите брёвна, пригодные для изготовления черенков кувалд. Это в наших общих интересах.
— Есть, — ответил мне Боенжу с большим нежеланием. Однако с первого дня знакомства конфликтовать со мной не хотел.
Лейтенант пошёл в одну сторону, я пошёл в другую, преследуя цель обследовать основание сопки, где частенько находились незамерзающие ручьи, вдоль которых можно было обнаружить камень. Правда, этот камень тоже не очень пригоден как стеновой материал, это был не постелистый бут, а скорее окатыши, отполированные веками куски камня, но он был хотя бы чистый. В летний период им строить было возможно, но в зимних условиях... Чего греха таить, в зимних условиях я не знал, как нужно было поступать. А те, кто знал, окопались на базе в Ваенге, и их оттуда на объекты колом не вышибешь. Я пошёл у основания сопки. Здесь был глубокий снег, и не было намёка на существование какого-то ручья. Пришлось мне подниматься на сопку. Она была копией той, на которой я был с лейтенантом, но обойдя вершину, я не нашёл места хотя бы с трещинами в граните. Опуститься вниз по северному склону я не сумел, уж очень большой был риск сорваться по твёрдому насту. Я был в валенках и удержаться бы не смог. На восточном склоне, который был намного положе северного, я наткнулся на очень интересную картину. Внизу, в ущелье между сопками, я увидел не менее сотни самолётов. Они лежали в неестественных положениях: одни колёсами вверх, другие на боку, утеряв где-то крыло, были места, где самолёты были друг на друге. Как они сюда попали, для меня осталось загадкой. Факт в том, что сюда их свезти никто не мог, так как никакая техника в эти ущелья пройти не могла. Очевидно, что здесь стояли батареи зенитной артиллерии, которые прикрывали англо-американские морские конвои, идущие на Мурманск, от нападения фашистской авиации. Когда я спустился вниз с сопки, то определил, что это в основном были «Юнкерсы-88», «Хенкели», иногда попадались истребители «Мессершмитты-109». Дюралевой обшивки на самолётах почти не было. Над ними поработали солдаты, сдирая дюралевые листы на всякие поделки. Я поймал себя на мысли, что увлёкся самолётами и забыл о том, зачем я здесь. Пришлось мне подниматься на следующую сопку. Заметно начинало темнеть, и нужно было уходить в посёлок. С вершины сопки я увидел ручей, который змеёй вился между сопками. Спускаться к нему не стал, а пошёл в обратный путь. Заблудиться здесь было немудрено. Шёл по своим следам, благо, что не было снегопада. Темень наступила мгновенно. Может быть, можно было сократить путь, но я боялся вообще сбиться с пути. До полной темноты я с вершины одной сопки увидел слабые огоньки окон казармы нашего посёлка. Взяв ориентир, я пошёл смелей. К ужину был дома. Ноги ныли от усталости. Поужинав, я пошёл к себе в конторку и лёг спать.
Свободное копирование
