Майор согласился со мной. После обеда, который был прощальным с командой баржи, мы покинули баржу и на тракторе поехали в Вайду-Губу. Трактор на этом участку был намного новее своего канинского собрата. Он с места в карьер нас подхватил и понёс по заснеженной тундре в направлении Вайда-Губы. Дорога предстояла немалая. Скоро Озерки скрылись за сопками. Наша дорога была проложена по вершинам сопок. Западные ветры здесь сдували снег, и дорога удерживалась в нормальном состоянии. Однако когда мы перебирались на следующую сопку, трактор частенько с трудом преодолевал сугробы снега, а иногда приходилось брать лопаты и помогать бедняге преодолевать препятствие.
Поднявшись на одну из вершин, я увидел внушительной величины бетонное сооружение. Остановив трактор, я пошёл к сооружению. Это была ДОТ (Долговременная огневая точка), которая сохранилась ещё с дней войны. С трёх сторон были амбразуры, а с четвёртой стороны была броневая дверь с громадным замком, обмотанным жирной тканью. Амбразуры были забиты досками. Когда был построен этот ДОТ и для какой цели его оставили до сего времени, для меня осталась загадкой. Граница нашего государства была уже не здесь. Дальше мы встречали ещё такие сооружения. Где-то здесь протекала речушка, которая определяла нашу старую границу. На этом участке фронта граница осталась для врага недоступной.
Через три часа мы спустились с сопки вниз в нужный нам посёлок.
Подразделение, в котором я должен был производить ремонт жилья, находилось на отлоге сопки. Здесь я должен был согласовать сроки проведения ремонта, порядок освобождения помещений, жильё и кормление солдат.
Когда мы остановились у казармы, перед нами раскрылась ошеломляющая картина. Метров в 150 от берега на воде покоилась баржа вверх днищем. Да, это была та баржа, которую мы проводили с мурманского причала. Майор был прав: она не затонула, она была перевернута.
Вдали от берега два тральщика забрасывали глубинными бомбами какую-то площадь. Баржу, видимо, подтащили к берегу эти же тральщики. На берегу стояли офицеры и люди в гражданской одежде. Майор познакомил меня со старшим лейтенантом, командиром хозяйства, где я должен был производить работы. Через несколько минут мы со старшим лейтенантом пошли в его штаб, или канцелярию и согласовали сроки выполнения работ.
По получении составленного графика работ старший лейтенант должен был освобождать мне помещения для производства ремонтных работ. Не прошло и часа, как моя миссия была закончена.
Чтобы не мешать работать штабистам, я перешёл в казарму матросов и ждал майора, который включился в работу комиссии, так как его два солдата, очевидно, погибли в этой катастрофе.
В казарме находился один матрос. Разговаривая с ним, мы вдруг обнаружили, что чуть ли не земляки. Он был из города Николаева. Начинал службу на Черноморском флоте и продолжает её уже почти год на Северном флоте.
— Как же произошла эта катастрофа? — спросил я, — что об этом здесь говорят.
— Что могут говорить? — начал свой рассказ моряк. — Всё произошло у нас на глазах. Я двоих из самоходки подвозил на вездеходе с берега в госпиталь. Около пяти часов был там. В живых осталось очень немного. Дай Бог им остаться вообще в живых. Вышли они из Мурманска в 9:30. По дороге в Полярном приняли на борт ещё 40 новобранцев, которые должны были продолжать службу в Линохомаре. Кораблём командовал старпом корабля. Капитан находится в отпуске. В Полярном на борт были приняты ещё подполковник медицинской службы и один подследственный матрос, которого охраняли два моряка, сопровождающих.
К Вайда-Губе корабль дошёл нормально. Мы подготовились к разгрузке корабля, на борту которого были не только стройматериалы, но и секретная теплолокационная станция, которая обнаруживает подводные лодки на большом расстоянии. Когда баржа подошла к берегу и встала на якорь, начало штормить море. Боясь разбить корабль, командир отдал команду сняться с якоря и уйти мористей с целью сохранить судно. Однако шторм набирал силу, и с корабля мы приняли семафор, что судно уходит в Линохомару, чтобы там высадить пассажиров и отстояться, пока шторм не утихнет. Мы передали на соседний пункт СниСа (Станции наблюдения и оповещения), что к ним пошла самоходка. Через минут десять нам сообщили, что с самоходкой связь установлена. С последующей станцией связь тоже была установлена, а вот с третьей произошла заминка. Спустя десять минут последовал ответ, что связь с судном не установлена. Ещё через пять минут последовало сообщение, что они ясно видят огонь „Штормфайера", огонь, оповещающий о бедствии. Моментально по прямой связи было дано сообщение в штаб флота. Стали ждать помощи.
Матрос встал из-за стола и пошёл к двери, где стоял бачок с водой. Попив воду, он утёр тыльной стороной ладони губы, сел на своё место. У него была потребность кому-то рассказать то, что он увидел при спасении оставшихся в живых людей. Пока матрос пил воду и обдумывал, что мне рассказать, я подошёл к окну, открыл форточку и закурил. Сделав несколько затяжек, пока матрос возвращался на место, я затушил папиросу и занял своё место. Я старался показать, что слушаю его с большим вниманием, что соответствовало действительности.
— Самоходка была очень старой. Она была захвачена в виде трофея в одном из портов, который освободили советские войска. Далее корабль честно служил на Северном флоте. Когда он выработал свой ходовой ресурс, его забрала полугражданская организация, гидрография, для вспомогательных работ. Гидрография — организация полувоенная, полугражданская. Баржа оказалась слугой двух господ. О её ремонте никто не думал. Когда лопнула одна из двух цепей, держащих передний откидной борт, механик заказал нужную цепь и ждал, пока её привезут, чтобы заменить лопнувшую, сработанную цепь. В это время был затребован корабль, и его загрузили. А раз он шёл в нужном направлении, его по пути подгружали. В данном случае — людьми. Вот так и оказалось неисправное плоскодонное судно с людьми в открытом море в штормовую погоду. Такого рода корабли имеют ограничение движения в штормовую погоду. Единственная цепь не выдержала ударов волн и лопнула. Носовая часть корабля рухнула в воду, открыв воде трюм. Загрузившись водой, трюм опустил носовую часть корабля, подняв полубак с румпелем и винтами. Баржа потеряла ход и, соответственно, управление. Переливающаяся с борта на борт вода создавала угрожающие крены. Солдаты в трюмах, которые находились между штабелями досок, начали вылезать на штабеля, а затем на палубу. Всё это проходило в кромешной темноте, так как аккумуляторная с аварийным освещением была залита водой. Матросы на палубе закрепили канаты и держались за них. Солдаты с трюмов канатов не видели. Они с ужасом выскакивали из трюма, держа в руках вещевые мешки, подхватывались волнами и сносились к леерам ограждения, откуда последующие волны их сносили в море. В какой-то момент баржа осела на правый борт. Матросы переместились на левый борт. Однако остановить оберкиль уже было невозможно. Баржа, как загнанная лошадь, застонала, издав звук „Ох", резко перевернулась, разбросав по сторонам матросов. Какое-то мгновение волны прекратились, а может быть, баржа собой заслонила какую-то площадь, что дало возможность морякам вплавь добираться до баржи и взлезть на её днище, помогая друг другу. Ещё до оберкиля матросы спустили с корабля шлюпку, куда вскочили три моряка, но набежавшая волна отбросила шлюпку метров на десять, а затем она скрылась из вида. Матросы подобрали плавающие доски и ими гребли к берегу. Командир корабля подошёл к подполковнику и отдал свой спасательный жилет:
- Возьмите, товарищ подполковник, он мне больше не понадобится.
Он помог подполковнику закрепить на нём жилет. Сказав подполковнику „Прощайте", он отпустил руку, которой держался за какую-то деталь днища, и вода здесь же смыла его в море.
На днище баржи кроме команды баржи были подполковник врач, два солдата стройроты, сопровождающие стройматериалы, и подследственный солдат без охраны. Все они держались друг за друга и за выступающие детали днища. Когда кого-то смывало, ему оказывали помощь и возвращали на днище. Очень тяжело пришлось подполковнику. Он был старше всех летами, маленького роста и тучный. В спасательном жилете он не имел своего веса, и поэтому даже не очень большие волны его сносили с днища. Три раза его возвращал к барже подследственный солдат. Затем один из моряков снял ремень и подполковника привязали к кораблю. Ни у кого уже не было сил спасать его.
Штаб флота отреагировал на сообщение о катастрофе моментально. Кораблям, находящимся вблизи района бедствия, приказали оказать помощь личному составу. Первым подошёл сторожевик. Он сравнительно быстро нашёл перевёрнутую баржу, осветил её, но оказать помощь не сумел. Волны бросали баржу в разных направлениях. Ни кораблём, ни шлюпкой подойти к барже было невозможно. Сторожевик ушёл. Спустя некоторое время он вернулся ещё с двумя кораблями, одним сторожевиком и тральщиком. Два сторожевика оградили баржу от волн, тральщику удалось спустить шлюпку и снять моряков с днища на тральщик. Два солдата, сопровождающих грузы, были смыты волной одновременно. Они не могли плавать и уцепились за плавающее бревно, которое было выброшено из трюма. Бревно с солдатами волной было отброшено от баржи, и их больше никто не видел...
В кубрик, где матрос мне рассказывал о катастрофе, ввалились три моряка и два стройроты. Получив разрешение, ко мне обратился один из строителей:
– Товарищ лейтенант, здесь товарищи просят наши сани, подвезти дрова. На их вездеход очень мало помещается, да и грузить на большую высоту кузова трудно.
Моряки подтвердили свою просьбу. Мне не оставалось ничего делать, как разрешить им взять наши сани, о чём я впоследствии очень сожалел. Солдаты и моряки ушли.
За окном кубрика была темень. Громадные валы фосфорического свечения северного сияния медленно передвигались по небу, отражаясь на глади успокоившегося моря. В казарме у двери горела маленькая электролампа, обеспечивающая полумрак помещения во время долгой удручающей заполярной ночи.
— Судьба троих моряков в шлюпке сложилась не менее трагично, — продолжил свой рассказ моряк, стараясь кому-то выплеснуть горечь пережитого, хотя он не был участником этого злополучного перехода, а только ликвидатором последствий. — Подобрав доски от стройматериалов, плавающих на воде, ребята начали ими грести. Шлюпка пошла быстрее и в нужном направлении. По приказу со штаба флота вдоль берега начали курсировать три тяжёлых вездехода, снабжённые прожекторами. Они освещали прибрежные воды, стараясь найти на воде какие-то следы катастрофы. Одновременно они служили световыми маяками, указывая направление берега. Матросы в шлюпке, увидев свет прожектора, который пробивался сквозь снегопад, поняли, что их ищут, и с ещё большим усердием начали грести в уже известном направлении. Спасительный берег уже реально был виден. Вездеход остановился. Прожектор освещал глубину акватории, когда шлюпку ударило о прибрежные камни и вдребезги разбило. К счастью, матросы не пострадали. Они выскочили на берег и начали подыматься по прибрежному заснеженному склону к дороге. Задубелая от мороза одежда мешала передвижению, они скатывались вниз и вновь подымались. Их выбросило на берег метров триста от вездехода. Прожектора несколько раз освещали море в их направлении, но они были в мёртвой зоне, куда свет не доставал. Выбравшись наверх, они втроём побежали к машине. Их крик перекрывала пурга. Когда до машины оставалось не больше двухсот метров, машина уехала в противоположном направлении, освещая прибрежные воды. До ближайшего жилья было не менее трёх километров. Ребята дружно бежали, но силы их таяли не по часам, а по минутам. Один и матросов, потеряв полностью силы, упал. Друзья пытались какое-то время тащить волоком, но силы покидали и их. Двое до базы добрались. Высланная за третьим матросом машина нашла его, но привезла на базу уже мёртвого.
К перевёрнутому судну подошло сразу три корабля — два сторожевика и один тральщик. Сторожевики заслонили тральщик от волн. С тральщика спустили спасательный катер и плотики. Всех оставшихся на днище удалось спасти, то есть переместить с днища на тральщик. Немало усилий было затрачено при перемещении пострадавших с тральщика на берег. Мы все с береговых отрядов заходили по грудь в воду и на плечах выносили пострадавших на берег, где им в медицинских вездеходах сразу оказывали помощь. Затем нас всех, пострадавших и спасающих, погрузили на вездеходы и отправили в госпиталь, где мне и рассказали эту историю. Меня растерли спиртом, дали немного внутрь, и через 5-6 часов я был уже в части. Как сложилась судьба остальных моряков — одному Богу известно.
Моряк замолчал. Мы подошли к окну, открыли форточку и закурили. Своим молчанием мы отдали долг товарищам, погибшим по чьей-то расхлябанности. Мы знали, что через некоторое время из воинских частей во все стороны Союза почта разнесёт злосчастные конверты с цинично установленным текстом „Ваш муж (сын) погиб при исполнении воинского долга". Кому это было нужно, когда это исполнение привело к гибели исполнителя, не принеся никому никакой пользы! А далее в письме будет „Он был дисциплинированный, примерный боец, любил свою Родину и. т. д." Вручит военком матери или жене это письмо с какой-то сумой денег и забудет об этом неприятном инциденте. В лучшем случае жена найдёт себе другого мужа, дети будут гордиться своим отцом. Только мать со слезами в этот день будет зажигать поминальные свечи и просить перед образом у Бога, чтобы даровал сыну покой и царство небесное.
Свободное копирование
