Весь прошедший день в Ваенге работали следователи, стараясь выяснить, сколько человек оказались в море. Дошла очередь и до нас. Марья Степановна сдержала слово, данное мне, когда я уходил с управления. Однако когда уже молчать было невозможно, она рассказала Беляку, что я и майор живы и в рейс на самоходке не пошли. Весть о катастрофе моментально распространилась по посёлку, моя жена побежала в управление навести справку, где я нахожусь и в каком состоянии. Когда она встретилась с Марьей Степановной, а они были лично знакомы, Марья Степановна рассказала ей, что меня на корабле не было, что я был в Ваенге, когда произошла катастрофа.
Для следователей мы с майором тоже никакого интереса не представляли, и о нас все временно забыли. Мы о Ваенге ничего не знали, но догадывались, что для нас исход катастрофы, в любом случае, должен был на этом закончиться. Мороз к ночи стал усиливаться, и мы с майором зашли в кубрик. Шкипер увидев нас, надел куртку и вышел. Мой топчан одиноко скучал по мне, лишившись своей временной хозяйки. Я расстегнул спинную часть шинели, постелил её на кушетку с таким расчётом, чтобы второй полой её можно было укрыться. В это время из своего служебного помещения, вернее, из аккумуляторной, вышел паренёк. Он работал на барже электриком.
— Что за шум был? — спросил он, — опять начальник причала бузил?
— Да, было немного, но, кажется, уже всё закончилось, — ответил я.
Он уселся на краешек топчана, и у нас завязалась беседа. Я видел, что парню хотелось высказаться и этим снять боль души, которую он не мог снять с членами команды, с которой работал, такими же несчастными, как и он. Я внимательно слушал парня. Он был коренным москвичом.
— Окончил в Москве электромеханический техникум, пошёл работать на завод, — начал свой рассказ электрик. — Женился. Появился у нас ребёнок. Денег не хватало, а надо было ещё накопить на строительство жилья. Жена вязала шерстяные вещи после работы и продавала их, я делал мелкие работы по специальности. В частном секторе делал электропроводку, перематывал мелкие электромоторы. Материалы, конечно, брал на заводе. Попался. Судили. Два года отсидел, вернулся в Москву. Там меня не прописали. Жена вышла замуж за другого. Я подался на север, чтобы заработать немного денег и поднять сына. Вот так и живу.
Он поднялся с топчана, махнул рукой и ушёл в аккумуляторную спать. Пришёл шкипер.
— Шёл в управление причала, — сказал он никому, — хотел узнать, почто приходили патрульные. Оказывается, что неподалёку отсюда зарезали какого-то мальца, и люди сказали, что это сделали солдаты, так сейчас их ищут. Ох, дела пошли! — Он ходил по кубрику, что-то искал, что-то перекладывал, ворчал. Видно, что ему было не по себе.
— Да, хорошая девка была Верка, огонь. Она пришла к нам на морозильный траулер, стряпухой. Любого рыбака могла осрамить, надсмеяться над ним. Каждый стремился с ней потанцевать, а при возможности и шлёпнуть по заднице. Сватался к ней старпом. Отказала. Я и сам к ней сватался. Куда там! Выбрала себе какую-то шмакодявку. Ни рожи, ни кожи. Ну, выбрала, так живи по человечески. Ан — нет! Так ей не подходило. Начала с другими моряками заигрывать. Мы знали, что она никому ничего не позволяла, однако малого травила. Ушёл он с траулера и подался в «Мурмансельдь», а её заломал один матрос. Здоровый был. Поякшался с ней малость и бросил. Она приобщилась к зелёному змию, а затем к наркоте. Что с ней стало, видели сами. — Голос его задрожал.
Майор достал недопитую бутылку спирта, мы втроём выпили понемногу и решили до отхода баржи немного поспать.
Не знаю, долго я спал или нет. Армейская жизнь меня приучила принципам толстовского Каратаева: ,,Лёг — свернулся, встал — встряхнулся". Этих принципов я придерживаюсь и ныне. Однако когда раздался грохот кованых сапог по палубе, а затем грохот металлических дверей входа в кубрик, я вскакивать не стал. Натянув на голову полу шинели, которой укрывался, я решил, что дело меня не касается. Однако я здорово ошибся. Прибежала ватага, которая пошла принять допинг перед наслаждением женщиной. С дикими криками «Ура, начинается резка, установка очерёдности!» в полутёмном кубрике ватага бросилась к моему лежаку. Кто-то схватил мою шинель и сдёрнул с меня. Я моментально вскочил на ноги.
— Какого хрена за шинель хватаешь, параша ты лагерная, — прокричал я и двинулся на малого, схватившего шинель. Толпа оторопела, увидев перед собой офицера.
— А-а где Верка ?— спросил нетерпеливый „жених".
— Верку вашу забрали в комендатуру и сейчас вернутся за вами. Здесь на причале какого-то парня пришили, так что имеете шанс мокруху подхватить.
— Братишки! Делаем ноги и побыстрее, — раздался голос из тёмного угла кубрика, и всю компанию как корова языком слизала: смело в пасть зимней холодной ночи.
Из своей малой комнатки я услышал смех майора.
— Ну и здорово ты их пуганул, лейтенант! А я уже к себе подтянул ящик с пустыми бутылками, думал, что придётся держать оборону или идти в атаку. В кубрике воцарилась тишина. Только слышны были всплески волн, разбивавшихся об борт баржи. Я опять улёгся и уснул. Не проснулся тогда, когда баржа отвалила от причала. Когда я вышел на палубу баржи, где-то далеко я видел отблески Мурманска, мы уже прошли Ваенгу и подходили к городу Полярный. По оба борта баржи на берегу светились маленькие поселения рыбаков, впереди по курсу виднелись сигнальные огни тянувшего нас буксира. Громадные валы фосфорического северного сияния медленно передвигались по небосводу, отражаясь в водах залива до самого горизонта, где отражение сливалось с действительным сиянием.
Свободное копирование
