Итак, на четвёртый день моего возвращения из отпуска я еще не успел вынуть чертежи со шкафа ПТО, как дежурный по управлению передал мне, что меня вызывает начальник управления. Это обстоятельство породило во мне плохое предчувствие.
Когда я зашёл в кабинет к начальнику, там находился замполит. Я отрапортовал, как положено по уставу. Иванько рапорт принял, в отличие от Мильштейна, который давал отмашку рукой и тихо говорил: „Хватит". Беляк стоял в сторонке опустив глаза в пол, как будто он там что-то ищет.
Приняв рапорт, Иванько сделал небольшую паузу и, как бы набравшись сил, приказал мне утром прибыть на шестой причал мурманского порта и на самоходной барже отбыть на полуостров Рыбачий. При объявлении приказа он так сощурил глаза, что не было видно его зрачков. По направлению его головы я определил, что он смотрит не на меня, а на дверь, которая была за мной. Он нарушил то единственное моё условие, на котором я давал согласие идти в экспедицию. Это условие заключалось в том, что в зимнее время я буду работать на базе, то есть в Ваенге. Тогда все мне это обещали. Напоминать сейчас ему об этом обещании было бесполезно. Я отдал честь и вышел из кабинета. Беляк вышел вслед за мной. В коридоре он объяснил мне, что начальник участка на Рыбачьем капитан Жаворонкин — пожилой человек, что он приболел и должен уйти в отпуск. Что начальник не видит никого из инженерного состава, кто бы мог справиться с работой на этом участке.
Я давно понял, что с замполитом вопросы решать нельзя, он хорошо усвоил принцип единоначалия в армии, и это ему нравилось... Он с начальником иногда отправлял экспедиции, а провожал или встречал личный состав в Мурманске в тех случаях, корабли не могли причалить в Ваенге. Беляк приезжал за людьми, сидя в кабине автомашины. При этом прибывший из экспедиции офицер должен был 40 километров сидеть в кузове машины на морозе, так как место в кабине занимал замполит. Правда, нужно быть справедливым и отметить, что лично мне Беляк оказал большую услугу. Когда я уходил в первую экспедицию, он пошёл в АХО и получил моей жене ордер на вселение в отдельную комнату общежития и сам руководил её переселением. Большое ему спасибо. Но в коридоре, когда он мне объяснял то, что меня не интересовало, я махнул рукой и ушёл. Это была частная беседа, и я мог допустить такую вольность. В производственном отделе я получил чертежи и сметы. Всё это разложил на столе, пытаясь понять, что я буду строить. Сметы на столе не поместились, я их положил на шкаф. Мысли у меня были уже дома. Я думал, как мне объяснить жене, что после восьмимесячной разлуки я опять её покидаю. Поняв, что я сейчас ничего не сумею полезного сделать, я собрал чертежи и ушёл домой.
Дома меня ждал неприятный разговор с женой. К моему великому сожалению, я ей ничем не мог помочь. Когда пришёл домой, жены дома ещё не было, она была на работе в школе. Я решил наколоть немного дров для печки. Это всё, что я мог сделать. Однако по приходе жены никакого разговора не было. Она увидела, что я в неурочное время дома, значит, у меня опять имеется предписание идти в экспедицию. Весь разговор ограничился вопросом о времени отбытия.
Свободное копирование
