Дневник (1917-1921) - 178

[8] 21 авг[уста]

Третьего дня был N и рассказал, что в городе носится слух, будто "по ошибке" чрезвычайка расстреляла 32 человека, которых еще не судили. Слух подлежит проверке, но достаточно уже и слуха, чтобы показать, как дешева стала человеческая жизнь...

Сегодня, в воскресенье, мне привезли дров. Я думал, что эту зиму мне не пережить. Прошлая зима отняла у меня много сил, благодаря недостаточной топке. 9° мы считали достаточным, а бывало и значит[ельно] ниже. При плохом сердце -- это сказалось тем, что и весна и прекрасное лето не могли меня вернуть к сносному хотя бы существованию. А теперь купить дров прямо невозможно. Полтава обречена на холод, и я порой смотрел на чудесную зелень из городского сада, на слегка затуманенные и освещенные солнцем склоны и дали с мыслию, что, может быть, это мое последнее лето. И мне вспомнился один разговор еще в Нижнем. Мы сидели на берегу Волги на откосе. А. И. Богданович[1] (уже покойный) развивал свои пессимистические взгляды. Я перебил его: "Ангел Иванович. Да вы только посмотрите, какое это чудо! -- Я показал ему на заволжские луга и на полосы дальних лесов. -- Мне кажется, -- если бы уже ничего не оставалось в жизни, -- жить стоило бы для одних зрительных впечатлений".

И он тоже загляделся. Теперь мне вдруг вспомнился этот день, эти луга, освещенные солнцем, и Волга, и темные полосы лесов с промежуточными, ярко световыми пятнами. Теперь я стар и болен. Жизнь моя свелась почти на одни зрительные впечатления, да еще отравляемые тем, что творится кругом... И все-таки мир мне кажется прекрасен, и так хочется посмотреть, как пронесутся над нами тучи вражды, безумия и раздора, и разум опять засияет над нашими далями... Я был почти уверен, что не дождусь даже начала этого нового дня. Не знаю подробностей, кто организовал этот воскресник. Вероятно, какой-нибудь кооператив. В этом чувствуется и дружеское расположение рабочих и интеллигенции. И жить опять не только хочется, но и еще являются надежды.

-- -- --

Сегодня {"Biсти (Известия)". 21 авг. 1920, No 69". -- Примеч. В. Г. Короленко.} напечатан длинный список расстрелянных. Список носит заглавие: "Борьба с бандитизмом, контрреволюцией и злостными дезертирами". По постановлению коллегии Губ[ернской] Чрезв[ычайной] Ком[иссии] расстреляны следующие лица. Не говорится ничего о том, когда состоялся "суд этой коллегии". Вероятно, в разные числа. Но все-таки прежде отмечалось, что "суд" состоялся тогда-то, приговорены такие-то к см[ертной] казни, такие-то к конц[ентрационному] лагерю. Теперь речь идет об одних расстрелянных. Невольно приходит в голову, что слух о 32-х, расстрелянных по ошибке, еще до "суда", -- имеет основание: в общей сумме стараются, дескать, утопить и эту "ошибку". Всех расстрелянных 42 человека. В этом числе есть несколько лиц, о которых я ходатайствовал. Об одном, Ник. Ефим. Чечулине, писал даже Петровскому, но это оказалось бесплодное недоразумение. Ко мне пришла мать Чечулина и просила дать ей в Харьков письмо. Ей в Ч.К. сказали, что дело ее сына "отослано в Харьков". По ее словам, сын обвиняется в контрреволюции и в том, будто участвовал в к[онтр]разведке. Есть свидетельство 20 челов[ек], опровергающее это. На меня спокойный рассказ матери произвел впечатление истины. Я и тогда боялся, что уже поздно. Петровскому я написал, что не мог отказать этой бедной матери, вспомнив наших матерей (Петровский тоже в царское время был в ссылке), которые в наше время так же страдали об нас. Но судьба наших матерей была далека от того, что пришлось испытать этой страдалице. И может быть еще -- по ошибке!

Этому нет оправдания.

За ним следует, хотя не по порядку списка, Григ. Вас. Дьяконенко. Ко мне приходила сестра. Он арестован 27 июля. Служил в милиции Васильцовской волости. Получил распоряжение арестовать некоего Волка, повстанца или бандита. Волк был сильно вооружен, и Дьяконенко арестовать его не мог (с другими случалось то же). Это пахло саботажем, и Дьяконенко скрылся. Тогда арестовали старика отца, как заложника. При обыске, который почему-то производил сам Иванов, захватили литературу.

-- Брат любил читать, -- прибавила рассказчица,-- и у него было много всякой литературы, но они взяли только одного рода, выходившую при Центр[альной] раде, которая резче оттеняла его контрреволюционность...

Ни защиты, ни суда, ни выяснения... В списке значится Дьяконенко Григорий Вас, 20 лет от роду, занятие письмоводство. Старший милиционер. Участник банды Волка (не мог арестовать -- и участник банды), злостный дезертир. Нет, -- наверное, "ошибка". А я успокаивал сестру, считая, что жизнь ее брата во всяком случае вне опасности!

Кравченко Степан Никифорович. В списке значится, что служил письмоводителем у пристава, после урядником, выдавая при Деникине коммунистов, и служил в контрразведке. Ранее обвинения против него ставились определеннее: по его указаниям (будто бы по его доносу) расстреляли 6 человек в Рыбцах. По словам жены и матери, он в к[онтр]разведке не служил, а служил в продов[ольственном] комитете. Но жил действит[ельно] в Рыбцах. По словам матери, все, живущие в том же доме в городе, показывают в его пользу, "но селяне з молодежи злобятся". Все это указывает, пожалуй, что бывший урядник действительно при деникинцах "постарался" в Рыбцах, и 6 человек из-за него были расстреляны. По этому делу были арестованы и другие лица, но потом выпущены.

Диденко Тимофей Павлович. Ко мне приходил отец, старик почталион, всю жизнь прослуживший на неблагодарной почтовой службе. Сыну дал некоторое образование. При деникинской власти был мобилизован. В Майкопе взят большевиками в плен (больной). Выздоровел. Поступил на службу при советской власти и, получив отпуск, приехал повидать семью. Здесь -- какой-нибудь подлый донос!.. 8 или 9 июня арестовали, и при нашем составе Ч.К. это решило его участь. Амнистия, данная советской властью на юге, даже советская служба -- на нашей территории не имеют силы. До сих пор мне видится фигура старого почтальона... В списке расстрелянных о Диденко сказано: "Диденко Тимофей Павлович, 23 года, бывший офицер старой армии (это, вероятно, и решило дело). Будучи мобилизован в Красной Армии, при наступлении деникинских банд остался с целью (?) в плену. При наступлении красных повстанцев на гор. Полтаву 4 окт. 1919 года командовал возле Корпусного сада учебной командой, расстреливал красных повстанцев"...

4-го октября было известно только, что на город идут повстанцы грабители, и потом сов[етской] власти пришлось укрощать этих грабителей. Что они "красные", это так же мало было ясно, как теперь трудно определить политич[ескую] окраску повстанчества. Да и был ли самый факт этого командования, -- это при отсутствии суда и защиты -- далеко не ясно.

Несчастная телеграфистка Стеценко, по поводу которой мы с Праск[овьей] Семеновной ходили к Порайко, попала в тот же список. Есть здесь еще Мария Макс. Шолковая, девушка 20 лет, о которой сказано, что она "была разведчицей банды Беленького, выполнявшая задачи в Полтаве", и Яровой (Вас. Демьянович), "активный участник, организатор дубчаковского восстания". Дело последнего относится к прошлому году и покрыто амнистией. Но на сей случай прибавлено еще обвинение: "агитировал среди красноармейцев с целью свержения сов[етской] власти в 1920 году".

И все эти казни -- в административном порядке!