Дневник (1917-1921) - 131

22 июля (4 августа)

Вчера, поздно вечером, звонок, являются две женщины. Одна заплакана. Это -- Мария Федор[овна] Царингер. Ее две дочери служили в чрезвычайке, одна машинисткой, другая регистраторшей приезжих. Их теперь арестовали и... отвели в кадетский корпус. Я звонил по телефону, Костя тоже, но на сей раз ничего не могли добиться толком. Сказали только дежурному воспитателю, чтобы передал о новом аресте Ромашкевичу.

Наутро опять известие: никого в корпусе нет. По-видимому, еще два бессудных расстрела. У меня был Ив[ан] Владимирович Рыбальский. Он сам сидел в кадетском корпусе. Его арестовали по доносу, что у него бывал Дробнис. Это верно: у них старое знакомство, но Рыбальский не большевик и, встретившись со старым знакомым, упрекал его и с ним спорил. На почве личной ссоры с домохозяином Коганом какая-то Перниц (жилица) донесла и на Когана и на Рыбальского. Явились офицеры, сильно под хмельком, арестовали Рыбальского, а жену Когана (которого не застали) избили шомполами (засвидетельствовано врачами). Из офицеров Рыбальский помнит фамилии Шебеко и Катарского. Особенно грубо вел себя Шебеко. Когда Рыбальского привезли в комендатуру, то он на избиение женщины пожаловался коменданту. Тот ответил, что "на офицеров Добровольческой армии жаловаться нельзя". Потом отвезли Рыбальского в корпус. По его словам, там арестованными распоряжался Катарский. Вел себя корректно и на следующий день сказал: "Мне, кажется, приходится извиниться".

Это было 18-го числа (по старому стилю). В корпусе Рыбальский был посажен вместе с тремя заключенными: фамилии их Финтиктиков, Кувшило и Кисинг. Финтиктиков -- совсем юноша, Кувшила подозревали, что это он -- Демьян Бедный, большевистский поэт, Кисинг -- красноармеец, раненный, взятый из госпиталя. Он -- еврей, но толстовец по убеждению, не ест мяса. Сильно страдал от раны в ногу. Впечатление производил хорошее: по словам Рыбальского -- глаза трогательно чистые. Сегодня Рыбальский встретил на улице унтер-офицера, который их караулил. По его словам, человек добродушный. (Вообще, офицеры вели себя грубее солдат.) Встреченный ехал на пролетке и жестом показал, что трое расстреляны. Так как суда не было, то, очевидно, это расстрел без суда уже после приказа...

Сегодня я, Семен Борисович Вексель и Праск[овья] Сем[еновна] вместе отправились к вице-губернатору Панчулидзеву[1]. Прием уже в губ[ернаторском] доме. Панчулидзев -- молодой человек, наружности довольно приятной, в обращении вежливый и даже любезный. Он принял нас первыми (даже не в очередь), выслушал, по большей части согласился с просьбами принципиально. Единственный упрек, который можно сделать этому представителю деникинской власти, это -- некоторая еще административная неопытность и в связи с этим отсутствие деловитости. Наш разговор продолжался час, когда приемная была битком набита. И это потому, что П[анчулидзе]в еще не умеет сначала выслушать суть дела, а уже потом говорить самому... Но в общем, по-видимому, намерения хорошие и впечатление благоприятное.

Совсем другое впечатление от свидания с начальником контрразведочного бюро. Малама говорил, что общественные деятели просили назначить С. П. Саевича. Назначили другого. На меня сей последний произвел впечатление человека самоуверенного, грубого и главное -- тупого. Он заявил мне и П[расковье] С[еменовне] (мы опять пошли вместе), что дает нам лишь 10 минут, предупредил вперед, чтобы не было "широковещательных разглагольствований", и затем, когда я постарался изложить ему то положение, которое занимал Политический Красный Крест и я лично "при смене разных властей", то он резко перебил меня и довольно грубо прочитал наставление: "Смены власти не могло быть, -- петлюровцы и большевики были не власти, а разбойники". Я почувствовал, что сердце у меня сжимается и я готов наговорить резкостей. Но сдержался и сказал только, что он сам сокращает нужное время, придираясь к словам... Когда город и значительная часть страны в течение целых месяцев находится во власти той или другой партии, назначающей своих агентов, имеющих возможность судить и казнить, издавать приказы и т. д., то я вправе сказать, что это была фактическая власть. Итак, начал я опять, при смене разных властей нам пришлось выполнять такую-то роль посредников между этой властью и населением. Прежние власти признали эту нашу роль, прислушивались в известной степени к нашему голосу, и потому теперь вновь многие обращаются к нам. Мы хотим выяснить, в какой степени возможно это теперь.

Сухо и довольно грубо он несколькими репликами дал понять, что пример разбойников большевиков ему не указ... Они наладили уже весь аппарат, который действует вполне беспристрастно, и ничего больше ему не надо.

Я ушел с чувством, что через этого человека действительно ничего не сделаешь для смягчения дикого произвола.

А вечером -- я получил письмо: почему вы не пишете, "не выпускаете воззваний", не кричите!.. Да и правда, у нас есть свобода печати, есть газета... Но редакция этой газеты не смеет представить моих статей даже в цензуру.

Приходили два молоденьких офицера, приехавшие из Харькова. Ченч (кажется) и другой, фамилию которого я забыл. Это уже не первые. Дня два-три назад под вечер к нашему дому пришел чуть не целый отряд такой же молодежи. Меня не было и домашние были озадачены, увидав около 20-ти военных, ожидающих у наших дверей. Оказалось, что это военная молодежь пришла заявить о своем уважении к "писателю Короленко". Я поблагодарил за доброе слово, посидел с ними в садике, и мы разговаривали в течение минут 20-ти, впечатление очень приятное: это молодежь совершенно интеллигентная и еще не испытавшая того яда справедливого оскорбления и ненависти, который испытало среднее офицерство. По некоторым отзывам,-- теперь старые офицеры -- лучше более молодых. Может быть, теперь самые молодые и особенно интеллигентные офицеры внесут хоть какую-нибудь свежую струю в атмосферу озлобления и мести, которая делает так часто из добровольческих офицеров -- прямо палачей.

Деникин в воззваниях и обращениях держится в разумных пределах. На балу, которым местное дворянство встретило деникинцев, -- Штакельберг прямо сказал, чтобы дворянство не надеялось, что они пришли, чтобы силой восстановить их прежние права. Этого не будет. Но... вопрос, как будет проводиться эта умеренная программа. Есть признаки, что кое в чем уже сказывается противоречие, истекающее главным образом из общего настроения офицерства...

Преследование "украинства" под теми же влияниями одичавших исполнителей принимает нелепые формы, в земстве уже слышали, как бумаги на украинском языке вызывали замечание: "Что это за собачий язык"... В первом же приказе (отпечатанном еще в Константинограде) требуют уничтожить все вывески на галицийском языке. Во время приема у Штакельберга я обратил его внимание на это выражение и на то, какой оскорбительный смысл в нем заключается. Украинский язык несомненно существует, на нем говорят миллионы людей, и нельзя запрещать его на Украине. Он поблагодарил и обещал, что уничтожения вывесок не будет.

Но оно все-таки было... Кажется, теперь прекращено.