23 июня
Несколько дней тревоги. Следы ее и подробности сохранились в моей переписке за эти дни с Раковским. Оказывается, над Островским, писателем-драматургом и режиссером укр[аинской] труппы, уже состоялся приговор, и он должен был подвергнуться расстрелу. Это удалось приостановить, причем... содействовал этому -- заведующий особым отделом Шипельгас!
Узнав о предстоящей казни, я пошел опять к нему.
-- Как видите, -- сказал я, -- я опять пришел к вам. Прасковья Семеновна Ивановская, моя родственница, товар[ищ] председателя Кр[асного] Креста, передала мне, что вы ей сказали прямо, чтобы она к вам не ходила и не мешала вашей работе. На ее указание, что часто она приходит по делам, которыми интересуюсь и я, и нужно ли передать это и мне, вы сказали: да, передайте и Короленку.
Он делает резкое движение.
-- Позвольте мне кончить. Я еще не знал об этом, когда был у вас. Теперь знаю и все-таки пришел. Тогда же вы добавили, что "если дело будет касаться вопросов гуманности и человеколюбия", то вы меня выслушаете. Дело идет именно о человеколюбии. Я пришел, чтобы предупредить предстоящую казнь Островского...
Он подымается и говорит: "Пройдем, пожалуйста, в мою комнату". Проходя через канцелярию, он обращается (на "ты") к секретарше. Очевидно, теперь он среди своих и держится менее официально. В его кабинетике, совершенно изолированном, он становится сразу другим человеком; говорит о том, как ему самому тяжело все это, как он рвется к другой работе, но его держат именно здесь... В конце концов -- советует мне обратиться в исполком. Если они предпишут ему остановить казнь и возбудят ходатайство, то с риском нарушить прямое предписание Лациса он исполнит распоряжение исполкома.
Я тотчас же иду к Алексееву. Тот соглашается, но посылает еще к Дробнису. Дробнис во время переговоров с ним Алексеева по телефону как будто возражает, но когда я иду к нему (в бывший дворянский дом), то он, как будто уже ознакомившись с делом Островского, говорит, что он посылает предписание: казнь приостановить и Островского отправить в Киев. Значит, я могу успокоить тех, кто интересуется судьбой Островского. Его везут в Киев (причем не к Лацису, а, как меня заверил Шипельгас, в распоряжение особого отдела. Как ни странно, а это, говорят, лучше). А я уже послал Раковскому подробное письмо об этом деле с указанием чрезвычайного неудобства для них же -- казнить без суда человека только за то, что он был украинец-самостийник. Островский в последнее время работает только как артист, значит, это была бы месть за прошлое. А украинское общество очень чутко к судьбе своих талантов. Думаю, что жизнь Островского спасена, а также жизнь еще нескольких человек.
Приходится отметить еще роль Егорова, командующего войсками. В последнее время губтюкар (так называется теперь что-то вроде тюремной инспекции) в лице своего представителя Илар[иона] Осип[овича] Немировского запретил выдавать арестованных ночью по требованиям отд[ельных] учреждений и обставил выдачу известными формальностями. Поэтому когда ночью 13 июня от особого отдела пришли, чтобы взять 4-х человек (Храмовича-старика, Акимова, Плевако и Телятника), то из арестантских рот их не выдали. К Немировскому приходили вооруженные люди, требовали, грозили, но он остался тверд: "Вы берете в неурочное время людей для допросов ночью, -- они пытаются бежать, вы их расстреливаете на улицах... Все это вредит советской власти... Этим и вызвано постановление губтюкара, которое я обязан исполнить". Благодаря этой твердости спасена жизнь и Островского, и остальных. На следующий день жена одного из осужденных (Плевако) пошла к Егорову и тот, заявивший уже себя в открытой борьбе с григорьевцами и теперь назначенный командующим войсками нашего района, предписал остановить казнь и передать дело в трибунал...
В том же июне месяце (13 и 14) особый отдел {Предписание от 13 июня No 751 и 14 июня No 771. -- Примеч. В- L Короленко.} требовал выдачи Храпко. Губтюкар отказал. Особенно интересно требование выдать (при тех же угрожающих обстоятельствах) заключенного Клюку. Губтюкар опять отказал, а теперь этот Клюка освобожден даже без придания суду трибунала!
В последние дни приходится возиться с подлейшей провокацией. Жил в Полтаве некто Храневич с дочерью. Она -- недавно окончившая гимназистка. У них бывала молодежь. С некоторых пор в этом кружке появились два молодых офицера: люди ловкие, красноречивые -- они повели добровольческую пропаганду и стали склонять молодежь. Между прочим склонили и некоего Акимова, мальчика лет 18-ти. Это юноша самолюбивый, склонный похвастать. Кроме того, его семья сильно нуждалась. Он склонился на уговоры и похвастал, будто он убил уже одного красноармейца. Его напоили в Пасху, дали револьвер и... арестовали с этим револьвером, причем был арестован и один агент. Для того, чтобы придать большее значение делу, стали привлекать просто знакомых Храневич. Она бывала иногда в доме Пигуренко (где есть дочь, недавняя гимназистка); поэтому взяли юношу Пигуренко, который как раз с нею знаком не был. Один молодой человек ухаживал за Храневич. Нашлось его письмецо. Его арестовали тоже (кажется, это относится к Федяю). На этой почве и принялась работать чрезвычайка и отдел, и так как дело шло о "явной контрреволюции", то пожелали опять казнить без суда. К этому же делу пристегнули еще Плевако и др.
Когда я узнал об этой возмутительной истории, то отправился в чрезвычайку и, взволнованный, стал говорить Долгополову (председателю) о том, что есть основание предполагать величайшую низость в деятельности тайных агентов ЧК. Я понимаю, что ни одно правительство не может обойтись без шпионажа. Но провокация осуждается всеми. Долгополов -- человек малоинтеллигентный. Полное, круглое, бритое лицо довольно добродушно. Он говорит:
-- Товарищ Короленко... Нет, простите. Я понимаю, что я вам не товарищ... Отец Короленко! Я не могу отрицать, что тут в деле Храневич действительно работали (!) наши агенты... Но скажите: кто же тянул за язык, например, этого Акимова, который признался, что убил красноармейца. А он признался и даже показывал место, где он это сделал...
-- А вы произвели дознание,-- был ли в этом месте найден труп и при каких обстоятельствах? Отец Акимова утверждает, что его сын не умеет даже обращаться с револьвером... Мальчик, да еще подпоенный, мог хвастать...
Но эти простые соображения не приходят и в голову Долгополову. Признался -- и кончено! Самые простейшие понятия о следствии и правосудии отсутствуют у этих людей, поставленных игрою жестоких российских судеб к делу следствия и правосудия. Товарищ Роза, девушка из швеек, тоже производившая одно время следственные действия, на упрек Праск[овьи] Сем[еновны], что она запугивает допрашиваемых расстрелом, отвечает в простоте сердечной: "А если они не признаются?.." Как-то на днях я стоял, ожидая кого-то, на площадке лестницы в чрезвычайке. Тут же встретились два молодых человека: оба еще очень юные, оба сухощавые, у одного лицо особенно сухое и неприятное.
-- А знаешь, -- сказал один из них другому. -- Мне так и не удалось докачать своего... того, о котором я говорил.
-- Ну-у?.. А мой, брат, уже докачался.
Сильно подозреваю, что речь шла о пытках при допросе. Это так просто: не сознаются -- надо "докачать". Революция чрезвычаек сразу подвинула нас на столетия назад в отношении отправления правосудия. О том, что провокация -- гнусность, приходится толковать порой безуспешно. В одном из уездов во время григорьевщины в село пришел отряд и назвался григорьевцами. Стали привлекать людей и допытываться. Запуганная масса, конечно, дала многих, которые боятся всякой вооруженной власти, и готова прикинуться ее приверженцами. Потом оказалось, что это большевики, и улов контрреволюционеров оказался богатейший.
Видя, что Долгополов в своей простоте неуязвим, я пошел в исполком и рассказал там о провокации. Алексеев тоже рабочий, но он возмутился. Дробнис тоже. Между тем одну семью арестованных по этому делу уже пытались расстрелять, но губтюкар, а потом Егоров помешали. Я написал подробное письмо Раковскому. Но вот ко мне прибегает Лидия Ив[ановна] Пигуренко, а потом и другие родственницы и говорят, что 7 человек по этому делу зачем-то перевели из тюрьмы и арестантских рот в чрезвычайку. Является простое соображение: из тюрем для казни взять трудно. Надо перевести в ЧК, откуда взять легко. Я немедленно отправляюсь в ЧК. Но уже поздно: все разошлись. Иду в особый отдел. В конце концов мне удается выяснить, что в эту ночь во всяком случае расстрел еще не грозит, а вечером мне приносят телеграмму Раковского, из которой видно, что по делу Храневич сделан запрос Дробнису, которому рекомендует довериться. В воскресенье иду к Дробнису. Это довольно типичный еврей, с несколько суровым лицом и грустным взглядом. Он принимает меня всегда несколько сухо и официально, ограничивая разговоры необходимым. Теперь говорит, что о деле Храневич тоже писал Раковскому.
-- А что значит перевод в чрезвычайку? -- И я излагаю ему опасения родственников.
-- Головой вам ручаюсь, что этого не будет. Их всех переведут в Киев, чтобы изъять это дело от местных влияний...
Я пишу письма родственникам, извещая об этом, но оказывается, что перевод в Киев не состоялся. Воспротивился Егоров, который стоит за расследование на месте. Он возмущен провокацией и требует дело к себе. Чрезвычайка не дает... Очевидно, около этой провокации заварилась некоторая борьба, и этим, вероятно, объясняется фраза одного чрезвычайника: "У нас теперь идет кавардак". Как бы то ни было, еще одна туча пока рассеяна. Я устал, но обрадован...
Вчера напечатана гнусная статья Пятакова в "Полт[авских] Изв[естиях]" (наверное, перепечатка) о красном терроре ("Изв[естия]", 22 июня, No 117.) {На полях пометка В. Г. Короленко карандашом: "Пятаков и его статья о терроре".}.
Вечером стало известно, что вчера Харьков взят. Приехали люди, которые уезжали из Харькова при громе выстрелов. Поздно вечером говорили, что взят уже и Люботин (в 30 верстах по направлению к Полтаве). Лозовая тоже. Открывается опять новая страница нашей злополучной истории. Полтава переживает, быть может, еще один "переход власти". Каков-то он будет? Сейчас мне попался старый No харьковского "Нашего голоса" (от 15 марта наст[оящего] года), где в статье "Бессудные расстрелы в Одессе" рассказывается о заседании думы, где разоблачались безобразия добровольцев -- расстрелы и пытки.
Говорят, впрочем, что Деникин действует мягче и в его армии будто бы существует большая дисциплина. Евреи более спокойны, чем были при наступлении григорьевцев, зверски вырезавших при занятии Елисаветграда 3 тыс. человек.
Свободное копирование
