Дневник (1917-1921) - 109

10 июня

Сегодня в "бюллетене" {Бюллетень бюро печати при губ[ернском] Полт[авском] губисполкоме. No 5. -- Примеч. В. Г. Короленко.} напечатано известие из Ромен: 6 июня во время борьбы с мешочниками зверски убит представитель губ[ернского] продовольственного комитета Ялинич.

Я знал беднягу по "Совету защиты детей". Я говорил уже о нем под 17--29 апреля. После я еще с ним встречался. Это был рабочий, малокультурный, по-видимому, искренний, но довольно ограниченный. Был за границей, говорил по-французски, поэтому часто говорил о том, "как это делается во Франции", часто при этом говорил прямо нелепости авторитетно и очень самоуверенно. По-видимому, был человек искренний, но его бестолковость и излишняя самоуверенность кидались в глаза. Часто бывает, что рабочие менее всего способны понять крестьян, и очень вероятно, что бедняга погиб именно вследствие своего непонимания этой среды.

Когда я гулял вчера, ко мне подошла заплаканная девочка. Ее брата студента Марченко перевели из тюрьмы куда-то, и мать очень боится, что его расстреляли. Я ее успокаиваю: бессудных расстрелов не может быть. У меня есть обещание Раковского, прекратившего расстрелы в апреле[1].

Оказывается, однако, что расстрелы начались опять. В ночь с 8 на 9 (в 2 часа) на Трегубовской ул. вели 4-х человек по направлению к кладбищу. Что это значит -- ясно: на кладбище расстреливают. Бедняги, говорят, пытались бежать (в кандалах!). Их расстреляли тут же.

Я пошел в чрезвычайку. Там сказали, что они не расстреливали никого.

-- Значит, я могу успокоить общество?

Долгополов (нов[ый] председатель) мнется.

-- Видите... Расстрелял особый отдел.

Среди чрезвычайников заметно что-то вроде смущения и волнения (тут же -- Литвин). Они с готовностью узнают для меня по телефону фамилии: Никитюк, Красиленко, Запорожец и Марченко! Итак -- бедная девочка плакала не напрасно. Брат, почти мальчик 17 лет, -- единственный работник в семье: у матери, вдовы, 7 человек детей.

Мое волнение до известной степени передается чрезвычайникам. Они начинают уверять меня, что в близком будущем не предстоит более расстрелов, что это -- старый "приговор" (!), постановленный еще во время григорьевщины и посланный на утверждение в Киев. Утверждение пришло... Теперь будто бы даже и приговоров еще нет.

На следующий день я был в губ[ернском] исполнительном комитете. Там опять думали, что это бандиты, но теперь дело уже ясно. (Кирик в юридическом отделе прямо говорил Прасковье Семеновне, что это "неправда" и что полити[ческих] расстрелов не было!) Исполнит[ельный] комитет тоже возмущен, но... особый отдел -- учреждение самостоятельное, не подчиняется ни местной чрезвычайке, ни исполнит[ельному] комитету... Впрочем, дело возбуждено и исполнительный комитет телеграфировал в Киев... Особый отдел ведет только военные дела, и, значит, тут есть превышение власти! Красиленко -- артист укр[аинской] труппы. Из той же труппы есть еще арестованные: Островский (режиссер) и хормейстер... {Пропуск у В. Г. Короленко.}. Ко мне приходили артисты, встревоженные участью Островского. В чрезвычайке мне сказали, что его дело серьезно, может идти дело о расстреле, но... его передают трибуналу.