29 и 30 марта
Около 8 час. утра мне сказали, что над нашим домом летает аэроплан. Я тотчас вышел. Ясное холодное утро, небо синее, но какие-то низкие облака носятся по синеве. Когда я вышел, аэроплан только что скрылся за одно из таких облаков... Оказалось, что это не облака, а дым. Большевики в 4 ч. утра облили керосином и зажгли два моста. Грохнул не то пушечный выстрел, не то взрыв. Трещат ружейные выстрелы и пулеметы... Немцы и гайдамаки вступили в город. Пули залетают изредка и на нашу улицу. Пролетают ядра и рвутся над городом. Это большевики, застигнутые еще на вокзале, обстреливают город. Зачем?.. Стрельба эта совершенно бессмысленная: немцы и гайдамаки не в крепости, а в разных местах города. Шансов попасть именно в них -- никаких нет. А жителей уже переранили немало. В этом -- весь большевизм. Все небольшевистские -- враги. Весь остальной народ -- для них ничто.
Я иду по близким улицам. У лавочки стоит кучка народа и толкует о том, что недавно по Шевченковской мимо этой лавочки проехали 17 немецких кавалеристов по направлению к институту. Их вел кто-то местный. Проезжая, они кланялись направо и налево встречающимся.
На Петровской улице какой-то солдат с приятным и умным лицом объясняет полет ядер. Крупный калибр -- гудит и точно поворачивается в воздухе. Поменьше -- свистят.
-- Какой смысл большевикам, -- спрашиваю я, -- стрелять по городу?
Он пожимает плечами.
-- Видно, что у них нет опытного командования. Есть пушки и пулеметы, -- и палят куда попало, хоть и без толку.
-- Вот недавно, -- говорит другой, -- пролетело над этими местами большое ядро. Летело невысоко и потом разорвалось, так приблизительно над Колебякской... Пошел дым белый, как облако. Какие там немцы? А своих верно перекрошило порядочно.
Рассказывают о случаях попаданий в дома и в людей... Начинаются безобразия и с другой стороны: хватают подозреваемых в большевизме, по указаниям каких-то мерзавцев-доносчиков, заводят в дворы и расстреливают. Уже в середине дня пришел Георг[ий] Егорович Старицкий, взволнованный, и рассказал, что в доме Янович была квартира, занятая, очевидно, красногвардейцами-грабителями. На них нагрянули, захватили, побоями вынудили указать места, где зарыто награбленное, и потом расстреляли... По другим рассказам -- приводят в юнкерское училище, страшно избивают нагайками и потом убивают... Избивать перед казнью могут только истинные звери...
Это делается над заведомыми негодяями, грабителями. Но передают о случае, когда по простому указанию хозяйки на офицера-жильца, с которым у нее были какие-то счеты, его расстреляли на глазах у жены и детей...
Некоторые члены самоуправлений,-- главным образом Ляхович,-- настояли на издании приказов (NoNo 1 и 2), в которых говорится, что "всякие подстрекательства одной части населения против другой к насилию, погромам и грабежам, от кого бы они ни исходили, так же как самочинные обыски, аресты и тем более самосуды, будут пресекаться самыми решительными мерами и виновные будут судимы по всей строгости законов военного времени (пункт 3)". Кроме того (пункт 4-й), "ни над кем из арестованных не будет допущено никакое насилие. Всем будет обеспечен правый суд, с участием представителей местных гор[одских] и земских самоуправлений".
Этот приказ составлял Ляхович. Атаман Натиев (1-й запорожской части) и нач[альник] штаба Вержбицкий подписали, но поторговавшись и в виде уступки. Их пришлось разыскивать "на позициях" при обстреле вокзала. Не до того. Но в конце подписали. Ляхович смотрит с мрачным скептицизмом: вероятно, расправа продолжается. Говорят также о грабежах. Немцы, по-видимому, довольно бесцеремонно приступают к реквизициям.
У Будаговской в первый же день стали постоем 3 нем[ецких] солдата (один -- фельдфебель) с 5-ю лошадьми. Ведут себя вежливо и прилично. У них свои постели. Переночевав, убрали их и в комнате, где спали, тотчас стерли всюду пыль и открыли форточку. Попросили предварительно позволения -- сварить себе яичницу (из своих припасов -- понадобились только дрова).
Свободное копирование
