Дневник (1917-1921) - 52

28 марта

Около местечка Мачехи "вiльне козацьтво", организованное каким-то Сорокой и Шведенко, арестовало в лесу 5 неизвестных. У одного при этом найдено 420 тысяч. Их арестовали, но скоро отпустили, а деньги внесли в волостную кассу.

Когда об этом узнали в городе, то большевики послали в Мачеху разъезд. Их встретили пулеметами. Тогда большевики послали уже карат[ельный] отряд, захватили волостное правление, взяли все деньги, какие там были, арестовали всех членов волостного земства и еще кое-кого и этих 8 арестованных привезли в город. Слинько и кое-какие представители земства ездили "в штаб" справиться об их судьбе. Говорят, на них кто-то, кажется Каска, навел револьвер. "Вы их сообщники! Вас тоже надо расстрелять..." Удалось объяснить, что это не мятежные мачехцы... но о мачехцах не стали и разговаривать: с такими церемониться нечего: расстрелять без суда!

Мы с Костей обратились к Чудновскому, -- не знаю, какую должность он теперь занимает. Он обещал приехать ко мне поговорить, а до тех пор обещал, что с мачехцами ничего не случится. Но в 4 ч. его внезапно вызвали на фронт, и он не приехал ни вчера, ни сегодня. Тогда я, Костя и Полетика (чл[ен] губ[ернской] земск[ой] управы) поехали на вокзал. Спросили Барабаша[1], чехословака, нач[альника] штаба, что ли. Какой-то юный большевик в солд[атской] форме, но интеллигентного вида сказал:

-- Видеть его нельзя. Есть спешные обстоятельства. Я просил бы его не беспокоить.

Мы все-таки разыскали его. Полный господин с бритым лицом и иностр[анным] акцентом. Сидел в комнате коменданта за картой и что-то обсуждал. Чувствуется, что идет какая-то суета и тревога. Барабаш меня выслушал и сказал, что дело мачехцев в ведении "юридической секции штаба" и что нам надо обратиться туда. Разыскали. Юрид[ическая] секция вся состоит из солдат. Этим мы были огор[чены], но, оказалось, это к лучшему. Двое из них -- Золотарев и, кажется, Прокопенко -- произвели впечатление искренне убежденных и хороших людей. Они прямо заявили, что дела, попадающие в секцию, смертной казнью кончиться не могут. Они убежденные противники смертной казни. Это полуинтеллигенты. Говорят гладко, довольно красно и продолжительно. Перебивают друг друга: "Позвольте, товарищ, -- вы уже говорили... Дайте мне". В конце концов они сообщили, что дело мачехцев принимает оборот благоприятный. Их смутили Сорока и Шведенко, уверившие, что большевики идут громить и грабить. Четырех можно отпустить теперь же. Остальных четверых придется увезти для суда в Харьков. Узнав мою фамилию, Золотарев объявил себя моим "поклонником" и сообщил, что тоже мечтал о писательстве. После этого дело пошло еще глаже, и они согласились, что и остальных в Харьков таскать незачем. Ляхович говорил им, как часто происходят эксцессы просто потому, что это люди арестованные. И к чему им таскать в такое время людей, явно неповинных, когда, вероятно, и им будет трудно. В конце концов решили составить постановление и отпустить. Из разговоров я составил такое представление, что юридическая комиссия -- существует для вида. В нее вошли люди честные, искренне не признающие смертной казни. Но им отдают только такие дела, по которым уже составлено опред[еленное] мнение. В других случаях расправляются административно. Прислано в ред[акцию] "Своб[одной] мысли" письмо жителя Островка, в котором за подписью и со ссылкой на свидетелей рассказывается о расстрелах в "Леске" даже среди белого дня. Так были расстреляны семь (?) человек, на глазах свидетелей, в 12 ч. дня. Рабочие потом их зарыли. Их было... а расстреливающих...[2] На вопросы сказали, что это, очевидно, немецкие шпионы, т. к. плохо говорят по-русски.

При рассказе Ляховича об этом письме солдаты-юристы заявили (Золотарев с некоторым волнением и краской в лице), что через них это дело не шло и что это могло быть лишь злоупотреблением. Великая народная революция считает человеч[ескую] жизнь священной... Она преследует великие цели, но к ней примазалось много людей, не понимающих ее, и т. д. Мне припомнились сцены из Вальтер Скотта: индепендентские воины-проповедники также любили поговорить, также легко вдохновлялись красноречием, хотя и другого характера. Там тон был божественный, тут -- фразеология социализма. И часто много искренности личной и масса лицемерия в общем.

Нам предложили посетить заключенных.

На одном из запасных путей в арест[антском] вагоне за решеткой в одном отделении были помещены все 8 мачехцев. Мы их поздравили с тем, что их отпускают. Юристы подтвердили. В других отделениях сидели красногвардейцы, тоже арестанты. Тут был мальчик лет 16-ти, по неумению обращаться с оружием ранивший кавалер[ийскую] лошадь, а остальные все грабители. Два лица особенно кинулись мне в глаза: один как будто интеллигент или полуинтеллигент в каком-то мундире, как будто гвардейском. Лицо довольно правильное, но не чистое. Маловыразительные тусклые глаза поставлены узко. Выражение прямо зловещее. Арестован с награбленными вещами и сознался... Другой -- по-видимому, польский еврей, беспокойный, говорливый, проворный, по-видимому, сильный и хитрый. Арестован тоже с награбленными вещами. Рассказывает совершенно невероятную историю. Все деньги его собств[енные], а золотые часы еврейка дала ему сама, в залог того, что она явится и приведет мужа для каких-то объяснений. На меня он произвел впечатление настоящего шакала. Юристы предлагали мне "сделать психологические наблюдения", но мы торопились. В большевистском лагере явная тревога. Ранее Золотарев отвел меня в отдельное купе и сообщил "на честное слово", что их положение критическое -- эвакуироваться придется сегодня же или завтра, и мне казалось странным, что даже в такое время они услаждаются беседами и "психологическими наблюдениями". Мы вышли и попросили их поторопиться с постановлением о мачехцах. Они пошли в вагон-канцелярию. Надеюсь, что успели, и мачехцы теперь, вероятно, свободны.

Когда мы шли в вагон-тюрьму, Золотарев вздохнул и сказал: "Я когда-то мечтал стать Короленко, а стал маленьким солдатом". Я узнаю в нем типичного "писателя из народа", каких много видел в течение своей редакторской практики. Когда он отвел меня в отд[ельное] купе и стал сообщать о близкой эвакуации, взяв торжественно слово, что я не скажу об этом ни одной душе, -- то в этом, очевидно, не было другой цели, как несколько минут поговорить с писателем отдельно.