7 января
Вчера перед вечером к нам явился железнодор[ожный] рабочий-меньшевик, которого зовут Петро. Пришел встревоженный. Он шел вниз и увидел, что навстречу идут солдаты цепью и слышны выстрелы. Это предсказанное нашествие большевиков. Идут с вокзала, стреляют и обыскивают встречных. Вскоре заняли город, расположились у почты. Сегодня с утра ходят с обысками. Ищут оружие, но приходится беречь и кошельки. У хозяйки нач[альника] милиционного участка Андреева уже исчезла при этом обыске тысяча рублей.
Около часу появились на нашей улице. С балкона вижу группу серых шинелей с белыми повязками. Звонят, но затем заходят во двор. Часа через два подошли и ко мне, но не вошли, а спросили у встреченной Пр[асковьи] Сем[еновны] -- нет ли оружия, и этим ограничились. При разговорах успокаивают жителей: "Мы не разбойники". Ругают Раду. "Она прекратила к нам подвоз, морит голодом". А в это же время бедняга Горячев пишет мне из Урюпина, что там морят голодом и холодом большевики. Одно безобразие сменяется другим. "Армия", легко отступавшая от фронта, не собирается расходиться по домам. Не очень трудно захватывать свои города. "Жалованье" за это приличное и пока выдается исправно.
С большевиками -- Муравьев, воевавший с Керенским. Он уже принялся за разрешение "социального" вопроса по примеру Харькова. Там захватили несколько капиталистов и потребовали с них миллионные "реквизиции". В Полтаве намечен уже Молдавский и другие.
Поздно ночью пришел Конст[антин] Ив[анович] с заседания "совета". Большинство "совета" настроено против муравьевских большевиков. Муравьев -- грубая фигура, обвешанная оружием, -- произнес речь, рассчитанную явно на террор. Он олицетворяет собой революционную власть, которой завидуют народы Европы. Он будет водворять штыками социалистический строй и ни перед чем не остановится. "Мне говорят: судите, но не казните. Я говорю: надо казнить, но не судить". Говорил грубым голосом и нагло. Речь вызвала общее возмущение. Выступали против даже некоторые большевики, и выступали очень сильно. Какой-то крестьянин нападал резко и сильно. Он говорил, что деревня не нуждается в большевистских приемах. "У нас уже есть и земля и воля. Но вы разрушаете народное добро". Он назвал какую-то экономию, в которой крестьяне учились. Ее надо было бы держать под стеклом. Теперь все разорено. Речь производила сильное впечатление. "Мне гадко прикасаться вот к этой кафедре (говорил по-украински и просто), по которой Муравьев стучал окровавленными руками..." Вообще это было полное моральное поражение муравьевского большевизма даже в "совете" большевистском и, в сущности, призвавшем того же Муравьева.
Все говорят, что одного человека уже расстреляли по рецепту: казнить, но не судить. Говорят -- это был грабитель. По другим слухам -- какой-то прилично одетый человек, вступивший в пререкания с большевиками. У него нашли банку одеколону, и этого будто бы было достаточно... Поверить этому трудно.
Одна моя знакомая, Любочка Нат[ерзон], на улице встретила богатого купца Леща, который шел в сопровождении солдат. Она подошла к нему и спросила:
-- Вы арестованы?
Он успел только сказать:
-- Сто тысяч.
Это Муравьев разрешает соц[иальный] вопрос. Конечно, ни в Харькове, ни здесь производство ни на шаг не подвинется "на социалистических началах". Реквизиции целиком пойдут на содержание большевистской армии. Дело переходит в паразитное существование вооруженной части народа на счет остатков разрушающегося достояния остального народа. Рассказывают след[ующую] характерную сценку: приходит наниматься в красную гвардию человек. Ему говорят:
-- Вы, товарищ, значит, знаете нашу платформу?
-- Та знаю: пятнадцать рублей в сутки...
Между прочим, Муравьев объявил, что если из какого-нибудь дома выстрелят по его солдатам, он не оставит от дома камня на камне... Образ действий Думбадзе...
Свободное копирование
