31 окт[ября]
Керенский подошел с войсками к Гатчине, кажется, уже вошел в Петроград, а там с восстанием покончено. В Москве очищен от большевиков Кремль, но они держатся еще на вокзалах. "Идут переговоры". Вчера об этом уже выпущено у нас экстр[енное] прибавление (номер в понед[ельник] не выходит), но оно... запрещено цензурой. "Ввиду того, что эти "известия" подобраны тенденциозно и у совета революции есть сведения прямо противоположного характера" -- совет революции предлагает не выпускать их. Приезжал Дубов (редактор). Решили они выпустить газету, и прибавление уже продается на улицах. Ляхович предложил то же сделать в земской газете.
Положение своеобразно. Совет революции избран советом раб[очих] и солд[атских] депутатов, а совет -- большевистский. Полтава повторяет Петроград: попытка "захватить власть". Но силы нет. Другие соц[иалистические] партии в ночном совещании призвали делегатов от войсковых частей и прямым опросом выяснили, что за выступление ни одна не стоит. Но... совет р[абочих] и с[олдатских] депутатов все-таки выделил из себя "совет революции", заявивший притязание подчинить своему контролю почту и телеграф и пославший своих эмиссаров к губ[ернскому] комиссару. Губ[ернский] комиссар (украинец Левицкий) сбежал в Киев. Остался его помощник Николаев. Когда к нему явился эмиссар, которым избран дезертир Криворотченко, -- тот отказался с ним работать. Почта тоже не признала новой власти, но все-таки "совет революции" существует, выпустил свое воззвание ("призыв к спокойствию", смысл выжидательный) и установил цензуру! Пытаются извратить столичные све[дения] в благоприятном для большевиков смысле.
Интересно, что и Николаев (правит[ельственный] комиссар) выступает больше как член партии c[оциалистов]-р[еволюционеров], объединившейся с меньшевиками, чем как представитель временного правительства!.. "Стыдливо и робко" социалисты-небольшевики не решаются прямо высказаться за врем[енное] правительство, а пассивно противятся большевистским выступлениям. Кончится, наверное, тем, что придется определиться.
Вечером у меня был казачий офицер Дм. Ник. Бородин, которого я знал мальчиком в Уральске. Он работал в Полтаве на с[ельско]-хоз[яйственной] ферме, теперь является делегатом уральск[ого] войска на каз[ачьем] съезде в Киеве. Среди этой сумятицы казаки занимают особое, прямо выдающееся положение. У них, как заявил и в Петрограде каз[ак] Агеев, совершенно нет дезертирства. Дезертир не мог бы явиться в станицу. Кроме того -- еще не умерли выборные традиции. Произошло сразу что-то вроде перевыбора офицеров, и состав определился крепко: розни между офиц[ерами] и рядовыми нет. Поэтому казаки говорят определенным языком. В Киеве терский, кажется, казак Кривцов говорил с Радой, как и представитель казаков у нас -- с советом: вы за спокойствие и против анархии -- мы тоже. Вы хотите автономии. Мы у себя тоже думаем завести свои порядки и вам не мешаем. Но от России не отделяемся. Банки, почта, телеграф -- учреждения государственные, и мы умрем, а захвата их не допустим. Это в Киеве говорил офицер, в Полтаве, кажется, рядовой. И этот голос людей, которые точно и ясно определили среди сумятицы свое положение и знают, чего хотят, и притом знают всей массой, -- производит импонирующее впечатление. Кажется, что казаки не кинутся и в реакц[ионную] контрреволюцию. Бородин пришел ко мне, чтобы узнать мое мнение о федерат[ивной] республике. Эта идея -- охватила все казачество, потому что в "этой новизне их старина слышится". Я убежден, что будущее России -- именно таково... и только в этой форме оно сложится и окрепнет как народоправство. Я говорил только, что опасаюсь шовинистического сепаратизма и розни между казачеством и "иногородними". Оказывается, -- на Урале, который теперь называется Яиком, -- вопрос уже решен в смысле равноправия. Бородин мечтает, что организация казаческих областей даст первые основы для кристаллизации всего русского народа: среди разбушевавшейся анархии, -- это, дескать, первые островки. Возможно.
Собираюсь написать статью об этом предмете. Мои сердечные приступы ослабевают, что пока видно по этому дневнику. Недавно не мог бы написать вот этого за один присест, не почувствовав стеснения в груди. В субботу появилась моя статейка в "Полт[авском] дне". Всю ее я написал с этой болью в груди, порой совершенно не дающей работать. Но все-таки написал. И это улучшение.
Свободное копирование
