Я в это время сидел в Полтаве, и до меня доходило все это довольно поздно. Высоч. повеления состоялись 9 марта. В начале апреля я приехал в Петербург и говорил с несколькими академиками. Все были возмущены,-- но... общее настроение повидимому улеглось. Шумел только математик Марков, которому президент не позволил поднять этот вопрос в заседании. Я обратился (6 апр.) к Веселовскому с письмом {См. "Письма", т. VII; письмо это приведено также в брошюре А. Б. Дермана "Академический инцидент", Крымиздат, Симферополь, 1923 г., в которой собраны все материалы, относящиеся к сложению с себя В. Г-чем звания академика.}, в котором сообщая, что я имел право участвовать в обсуждении отмены выборов, раз она должна была состояться от имени Академии,-- прошу назначить собрание, в котором я мог бы представить свои соображения по этому поводу. Лично Веселовскому (председ. II отд.) я заявил, что сложу с себя звание, если до половины мая не будет собрания для обсуждения этого вопроса. Веселовский немного слукавил: в Полтаве я получил приглашение на 10 мая в заседание Отдела и Разряда "для частного совещания". Я приехал, совещание состоялось, но результат получился неопределенный и вопрос откладывался -- до осени во 1-х, до выздоровления президента (князь К. К. был болен и говорили серьезно) -- во 2-х {См. об этом совещании письмо В. Г. к жене от 10-го и 12-го мая 1902 г. ("Письма", т. VII).}.
В конце концов я послал во время летних каникул свой мотивированный отказ от звания поч. академика {Отказ этот, датированный 25-го июля 1902 г., послан был из Джанхота, где В. Г. проводил с семьей лето. См. "Письма", т. VII.}. Повидимому уйдет и Чехов {А. П. Чехов послал свой отказ в Академию месяц спустя. В мае текущего 1902 г. В. Г. по просьбе Чехова приезжал в Ялту для совместного с ним обсуждения создавшегося положения. После этого Чехов писал Горькому в письме от 2-го июня: "Накануне моего отъезда из Ялты был у меня Короленко. Мы совещались и вероятно на сих днях будем писать в Петербург, подаем в отставку".}. Маленькая идиллия с "почетными академиками", которых может сменять департамент полиции простым возбуждением "дела о неблагонадежности" -- кончается.
Любопытна также параллельная история с проектом изменения устава. Выбрана комиссия, в которую вошли очень уважаемые люди (даже К. К. Арсеньев) и... такова была растерянность и недоумение, что эта комиссия придумала -- предварительные справки через президента в департаменте полиции. Таким образом вконце концов департамент полиции руководил-бы академическими выборами. Проект был тогда изменен: академия выбирает и, не оглашая выборов, представляет на утверждение государя... Само собою разумеется, что тогда государь отсылает к министру вн. дел, министр вн. дел -- в департамент полиции, и в результате опять тоже. Мы будем выбирать только писателей, патентованных в департаменте полиции. На мое замечание по этому поводу -- частное собеседование пришло к заключению, что "академия выбирает и оглашает о почетном выборе", а затем представляет государю. Но это -- как раз опять случай с Горьким, по поводу которого как раз и приказано изменить устав. Таким образом -- выхода нет, и куда ни кинь, все попадаешь в деп. полиции. Играть дальше эту комедию -- уменя нет охоты.
Очень характерно в "совещании" держался В. В. Стасов {В. В. Стасов (1824-1906) известн. писатель по вопросам русского искусства, художеств. и музык. критик.}. Сначала с некоторой резкостию он напал на меня. По его словам -- я своим заявлением "ничего нового не сказал". Об'явление -- есть официальная реляция. Таковым у нас, все равно, никто не верит. Мы читаем, напр., что в стычке ранено 6 казаков, а всем известно, что их убито 666! И однако мы не суемся опровергать эти реляции. То-же и здесь. В обществе уже известно многим, что это инициатива не Академии, и этого достаточно.
На это я ответил, что с такими реляциями, я конечно, знаком, но попрошу многоуважаемого В. В--ча указать мне хоть один случай, когда такая реляция была напечатана от моего имени или от имени кого либо из присутствующих. В данном же случае от моего имени об'явлено, что я считаю всякого, заподозренного департаментом полиции -- недостойным выбора. Но тогда мы не могли-бы выбирать Пушкина, Лермонтова, Грибоедова, Тургенева. Я имею, кроме общих, еще и личные причины, заставляющие меня ненавидеть этот внесудебный порядок, применяемый к политическому процессу, и имею право оберегать свое писательское имя от навязывания мне признания этого "порядка" и его законности. Любопытно, что, после заседания В. В. Стасов подошел ко мне и, пожимая мне руки,-- сказал, что я прав и что, в сущности, после этой бесцеремонности -- все мы должны-бы выйти... "А если не выходим, -- то по российскому свинству!" -- закончил он с обычной резкостию. "Итак поговорив, мы разошлись"... {Свое завершение академич. инцидент получил уже после февральской революции. На академич. заседании 21 марта 1917 г. было выражено единодушное желание, чтобы В. Г. Короленко возвратился в среду почетных академиков. Об этом его известил Д. Н. Овсянико-Куликовский. При этом он писал В. Г--чу: "Вас надо будет баллотировать,-- и разумеется, Вас изберут единогласно. Горький вернулся без баллотировки, потому что Академия все время считала его невыбывшим, а только отторгнутым внешней силою. Вы же выбыли по собственному желанию". В. Г. ответил отказом на это предложение. В своем письме к Овсянико-Куликовскому от 29-го мая 1917 г. он м. прочим писал: "...Вышел я из Академии не потому, что царь не утвердил избрания Горького. Это его, т. е. бывшего царя дело. При прежнем строе на всем его протяжении кто-нибудь кого-нибудь не утверждал: губернаторы -- одних, министры -- других, цари -- третьих. Это было тогда их формальное право, и это приходилось терпеть всей России." -- "...если-бы о неутверждении было об'явлено обычным порядком "от высочайшего имени", то я, как и другие, просто принял-бы это к сведению. К сожалению это было об'явлено не от царя, а от самой Академии". "...Это было сделано так бесцеремонно, что у нас даже не спросили, желаем-ли мы брать на свою ответственность эту царскую функцию неутверждения. Это уже была "беда", и только против этой бесцеремонности я и протестовал. Царь мог не утверждать сколько ему угодно, но я не желал, чтобы он прикрывал свое неутверждение моим именем. Вот в чем было дело и почему я сложил с себя звание почетного академика. Согласитесь, что будет непоследовательно с моей стороны, если я анулирую эту причину моего ухода и соглашусь войти в "Отдел" после того, как история аннулировала самого царя"... В post-scriptum'е к настоящему письму В. Г. прибавляет: "Еще одно: вышли мы по обоюдному соглашению с А. П. Чеховым. Войти вместе не можем..."}.
Свободное копирование
